Напротив, он был строг. Сам приказал зажарить цыпленка, сам выбрал бутылку поленишевки и, распорядившись, чтоб завтрак был подан немедленно, разлегся на диване и прямо приступил к делу. Сообщив сестрицам об успехе кассации, он объявил, что тем не менее торжество Прокопа в будущем вполне обеспечено. И нравы, и обычаи, и история, и статистика – все на его стороне. И он, адвокат, конечно, не потащился бы в эту «проклятую дыру» (так назвал он Проплеванную!), он даже плюнул бы на это поганое дело, если б не было надежды, что Прокоп со временем сам изнеможет под бременем торжества своей добродетели. Торжествовать по два, по три раза ежегодно, и притом торжествовать до самой смерти – с первого взгляда это кажется легко, но в сущности оно довольно обременительно. Что Прокоп должен пойти на сделку – это ясно, но вопрос в том, сколько потребуется времени для того, чтобы созрела в нем эта решимость. Быть может, год, а быть может, и двадцать лет.
– Согласитесь сами, старушки, что двадцать лет сряду таскаться к вам в Проплеванную – совсем для меня не лестно! – заключил он, все непринужденнее и непринужденнее разваливаясь на диване и укладываясь, наконец, на нем с ногами.
Сестрицы, словно ошпаренные, молча стояли перед ним, покуда он поигрывал с pince-nez, насвистывал «l’amour ce n’est que ça[180]» и смотрел в потолок.
– Да-с, не лестно-с и не расчет-с! – начал он вновь, закидывая руки под голову. – Я в Петербурге от ста до тысячи рублей в день получаю – сколько это в год-то составит? – да-с! А вы тут с своею Проплеванною в глаза лезете!.. Я за квартиру в год пять тысяч плачу! У меня мебель во всех комнатах золоченая – да-с!
Сестрицы из учтивости раскрывали рты, как бы желая сказать нечто, но слова, очевидно, замирали у них на устах. Я ждал одного из двух: или он ляжет брюхом вниз, или встанет и начнет раздеваться. Но он не сделал ни того, ни другого. Напротив того, он зажмурил глаза и продолжал как бы в бреду:
– У меня строго. Я двадцать помощников нанимаю да тридцать человек рассыльных на свой счет содержу! И всем с утра до вечера работа. Свистнул – и разом во все стороны прыснули, только пятки сверкают! Опять свистнул – и опять все тут как тут! Мне каждый день до тысячи справок нужно, и все по делам – да-с! Я в прошлом году на два миллиона дел выиграл: по десяти процентов с рубля – сколько это денег-то будет! А многие даже половину отдают, только, братец, выиграй – да-с! А шельмецов сколько я защитил! Ну, то есть такого однажды мерзавца оправдал, что даже прикоснуться к нему скверно – да-с! Другие все отказались… а я – нет! Нет, говорю, господа! Это не так! Мерзавцу адвокат нужен! Коли, говорю, от мерзавцев отказываться, так нам и зубы, пожалуй, на полку придется положить!.. Да-с! У меня и сегодня в судебной палате разбирательство назначено… Миллион! А я вот в Проплеванной с вами наливки распиваю… да-с!
Сказавши это, он как-то усиленно засучил ногами, как делает человек, которому хочется одной ногой снять сапог с другой ноги.
– У меня каждое утро с одиннадцати до двух прием, и каждое утро не меньше ста карет у подъезда стоит – да-с! Но как только пробило два часа – прием кончился! Нет приема – и дело с концом. И тут мне хоть сто тысяч давай – дудки, ни одной минуты больше! Один раз князь Слабомыслов только минуту опоздал – одну только минуту! «Александр Иваныч, – говорит, – секундочку!» – «Ни терции», – говорю! «Но почему ж так?» – «А потому, – говорю, – что ежели вашего брата, клиента, баловать, так вы и совсем потом оседлаете!» Да-с! Может быть, и теперь, в эту минуту, сто человек меня дожидается, а я… фью!.. где бы вы думали? в Пррроплеванной!
Сапог с одной ноги летит на пол.
– Меня однажды князь Серебряный (вот тот, что граф Толстой еще целый роман об нем написал!) к себе сманивал… да-с! «Если, – говорит, – сделают меня министром, пойдешь ты ко мне?» – «Нет, – говорю, – откровенно тебе скажу, князь, не пойду». – «Почему ж так? Я, – говорит, – только для виду министром буду, а всем прочим будешь распоряжаться ты!» – «И все-таки не пойду». – «Но почему же» – «А дашь ты мне, – говорю, – в год сто тысяч?» – «Но это, – говорит, – невозможно!» – «А невозможно, – говорю, – так и разговаривать нечего!..». Да-с! А теперь он скажет: ко мне идти не хотел, а в Проплеванную небось есть расчет ездить!