– Ну да! Это значит, что вам хочется что-нибудь с меня стянуть, – так, что ли?
– «Стянуть» – ce n’est pas le vrai mot[97], но сознаюсь откровенно, что если бы вы пошли на соглашение, я услышал бы об этом с большим, с величайшим, можно сказать, удовольствием!
– С кем же на соглашение – с Машкой, с Дашкой?
– В настоящую минуту я еще не нахожу удобным открыть вам, кто в этом деле истец. Вообще с потерпевшею стороной… Я полагаю, что покамест это и для вас совершенно безразлично.
– Однако, брат, ты фификус! – вдруг произносит Прокоп с какою-то горькою иронией.
Но видно, что краткое введение молодого адвоката уже привело его в то раздраженное состояние, когда человеку, как говорится, ни усидеть, ни устоять нельзя. С судорожным подергиванием во всем организме, с рычанием в груди вскакивает он со стула и начинает обычное маятное движение взад и вперед по комнате. По временам из уст его вылетают легкие ругательства. А молодой человек между тем так ясно, так безмятежно смотрит на него, как будто хочет сказать: «А согласись, однако, что в настоящую минуту нет ни одного сустава в целом твоем организме, который бы не болел!»
– А знаете ли вы, сударь, русскую пословицу: «С сильным не борись, с богатым не тянись»? – вопрошает наконец Прокоп, останавливаясь перед молодым человеком.
– Помилуйте! Я затем и адвокат, чтобы знать все прекраснейшие наши пословицы!
– Ну-с и что же!
– И за всем тем намерений своих изменить не могу-с. Я отнюдь не скрываю от себя трудностей предстоящей мне задачи; знаю, что мне придется упорно бороться и многое преодолевать, но – ma foi![98] – я надеюсь! И поверите ли, прежде всего я надеюсь на вас! Вы сами придете мне на помощь, вы сами снимете с меня часть того бремени, которое я так неохотно взял на себя нести!
– Ну уж это, кажется… дудки!
– Нет-с, это совсем не так странно, как может показаться с первого взгляда. Во-первых, вам предстоит публичный и – не могу скрыть – очень и очень скандальный процесс. При открытых дверях-с. Во-вторых, вы, конечно, без труда согласитесь понять, что пожертвовать десятками тысяч для вас все-таки выгоднее, нежели рисковать сотнями, а быть может – кто будет так смел, чтобы прозреть в будущее! – и потерей всего вашего состояния!
– Десятками тысяч! Однако это штука! Ни дай, ни вынеси за что – плати десятки тысяч!
– Позвольте, мы, кажется, продолжаем не понимать друг друга. Вы изволите говорить, что платить тут не за что, а я, напротив того, придерживаюсь об этом предмете совершенно противоположного мнения. Поэтому я постараюсь вновь разъяснить вам обстоятельства настоящего дела. Итак, приступим. Несколько времени назад, в Петербурге, в Гороховой улице, в chambres garnies, содержимых ревельской гражданкою Либкнехт…
– Да ты видел, что ли, как я украл?
– Pardon!.. Я констатирую, что выражение «украл» никогда не было мною употреблено. Конечно, быть может, в суде… печальная обязанность… но здесь, в этой комнате, я сказал только: «Несколько времени назад, в Петербурге, в Гороховой улице, в chambres garnies…»
Любопытно было видеть, с какою милою непринужденностью этот молодой и, по-видимому, даже тщедушный мышонок играл с таким старым и матерым котом, как Прокоп, и заставлял его жаться и дрожать от боли. Наконец Прокоп не выдержал.
– Стой! – зарычал он в неистовстве. – Срыву? Сколько надобно?
– Помилуйте… срыву! Разве я дал повод предполагать?
– Да ты не мямли: сказывай сколько!
– Ежели так, то, конечно, я буду откровенен. Прежде всего я охотно допускаю, что исход процесса неизвестен и что, следовательно, надежды на обратное получение миллиона не могут быть названы вполне верными. Поэтому потерпевшая сторона может и даже должна удовлетвориться возмещением лишь части понесенного ею ущерба. В этих видах, а равно и в видах округления цифр, я полагал бы справедливым и достаточным… ограничить наши требования суммой в сто тысяч рублей.