Ну куда же тут соваться с «Маланьей»!
Взирая на этих людей, с такою легкостью мчащихся по улице мостовой, я ощущаю невольную робость. Вот люди, мнится мне, которые не зарыли своих талантов в землю, но, имея за душой грош, сумели с помощью одних быстрых оборотцев преобразить его в двугривенный! Правда, что это все-таки только двугривенный, но ведь и двугривенный… воля ваша, а для гроша и это неслыханный успех! И кто же может предвидеть, что станется с этим двугривенным в будущем! Вглядитесь в него хорошенько: ведь он и теперь чуть ли не выглядит уж рублем!
И когда я подумаю, что если бы меня в свое время не обескуражили цензора, то и я, постепенно оборачиваясь, мог бы в настоящую минуту быть обладателем целого литературного двугривенного, – мной овладевает какая-то положительно дурная зависть. И я бы мчался теперь неведомо куда, мчался бы на подержанных графских дрожках, блестя почищенною сбруей на купленном по случаю кокоткином рысаке! Но мне на первом же шагу закричали: «Стой!» – и тем, так сказать, навсегда прекратили мое течение. Оскорбленный, я изнемогал с тех пор или в деревне, или под сению рязанско-тамбовско-саратовского клуба и все упивался воспоминаниями о «Маланье». О, «Маланья», о, юнейшее из юнейших, о, горячейшее из горячейших произведений, одно воспоминание о котором может извлечь токи слез из глаз его автора! А время между тем шло, не внося в мои взгляды никаких усовершенствований. Появились коротенькие фразы, изобретены коротенькие мысли, а я все упорно оставался при четырехэтажных периодах и хитросплетенных силлогизмах. Собственные экипажи давно заброшены, проданы в лом… а я и до сего дня ношусь с своею «Маланьей» да с воспоминаниями о неизмеримом пьянстве и бесконечных спорах в трактире «Британия»!
Понятно, стало быть, почему я, литератор неудавшийся, литератор с длинными запутанными фразами, с мыслями, сделавшимися сбивчивыми и темными вследствие усилий высказать их как можно яснее, робею и стушевываюсь перед краткословными и краткомысленными представителями новейшей русской литературы. Мысль, что любой из этих господ может кого угодно с помощью самой коротенькой фразы и осчастливить, и сконфузить, преследует меня. А так как коротенькие фразы, в сущности, даже усилий никаких не требуют, то представьте себе, сколько тут можно разбросать двугривенных, нимало не трогая самого капитала, который так и останется навсегда неразменным двугривенным! О, Бутков! О Достоевский! О, Аполлон Григорьев! О вы, немазаноколеснейшие, о вы, скрипяще мыслящие прорицатели сороковых годов! Как бы стушевались, сконфузились вы перед лобанчиками[99] современной русской литературы!
От Прелестнова пахло публицистикой, просонками и головною болью. Так как он редижировал отдел «Нам пишут» и, следовательно, постоянно находился под угрозой мысли: «А что, если и завтра опять сообщат, что в Шемахе произошло землетрясение?» – то лицо его приняло какое-то уныло-озабоченное выражение. Две фразы были совершенно ясно написаны на этом лице: «О чем бишь я хотел сказать?» и «Ах, не забыть бы, что из Иркутска пишут!». Тем не менее, когда Прелестнов увидел меня, входящего, лицо его на мгновение просветлело.
– «Британия»! – воскликнул он, простирая ко мне руки.
– Санковская! Мочалов! «Башмаков еще не износила»! – отозвался я с неменьшим увлечением.
– Давно ли? И не побывать? Не грех ли? Помнишь «Maланью»?
Мы долгое время стояли рука в руку и смотрели друг на друга светящимися глазами. Наконец рукам нашим стало тепло, и мы бросились обнимать друг друга и целоваться.
– Хорошее было это время! – говорил он, сжимая меня в объятиях. – Еще бы! Ты писал диссертацию «Гомер как поэт, человек и гражданин», я…
– А ты… ты вдохновлялся «Маланьей»! Ты был поэт! О! Это было время святого искусства!.. А впрочем, ведь и теперь… ведь не оскудела же русская земля деятелями! Не правда ли? Ведь не оскудела?
– Где же, голубчик, оскудеть! Возьми: ведь больше семидесяти миллионов жителей, и ежели на каждый миллион хоть по одному Ломоносову…
– Не правда ли? Вот и я постоянно твержу: «Не оскудеет она!» Так ли?
– Помилуй! Как оскудеть! Полководцев, говорят, нет – будут, говорю!
– Будут!
– Администраторов, говорят, подлинных нет – будут, говорю!
– Будут!
– Денег, говорят, нет – будут, говорю!
– Еще бы! И пословица говорит: «Нет денег – перед деньгами!»
99
Лобанчиком в сороковых годах называлась в русской торговле французская монета с изображением одного из Бурбонов, как известно, обладавших большими открытыми лбами. Монета эта была почти всегда стертая и ходила несколько ниже, нежели двадцатифранковики позднейших чеканов. –