– Толкуй по праздникам! Ведь ты, брат, либерал! Я знаю, ты над передовыми статьями «Санкт-Петербургских ведомостей» слезы проливаешь! А по-моему, такими либералами только заборы подпирать можно!
– Лаврецкого… не забыли? – прозвучал около меня задумчивый, как бы вуалированный голос.
Но, не знаю почему, от Лаврецкого, этого истого представителя «Дворянского гнезда», у меня осталось только одно воспоминание: что он женат.
– Лаврецкий! Вы?! как здоровье супруги вашей?
– Благодарю вас. Она здорова и здесь со мною, в Петербурге. Знаете, здесь и Изомбар и Андрие… ну а в нашем Малоархангельске… Милости просим к нам; мы в «Hôtel d’Angleterre»; жена будет очень рада вас видеть.
– Ах, боже мой! Лаврецкий… вы! Лиза… помните?
– Лизавета Михайловна скончалась. Признаюсь вам, это была большая ошибка с моей стороны. Увлечь молодую девицу, не будучи вполне уверенным в своей свободе, – как хотите, а это нехорошо! Теперь, однако ж, эти увлечения прошли, и в занятиях статистикой…
Но этому дню суждено было сделаться для меня днем сюрпризов. Не успел я выслушать исповедь Лаврецкого, как завидел входящего Марка Волохова. Он был непричесан, и ногти его были нечищены.
– Волохов! И вы здесь!
– А вы как об нас полагали?
– Да… но вы… делегат!..
– Ну да, делегат от Балашовского уезда… что ж дальше! А вы, небось, думали, что я испугаюсь! Я, батюшка, ничего не испугаюсь! Мне, батюшка, черт с ними – вот что!
Сказав это, он отвернулся от меня и, заметив Рудина, процедил сквозь зубы:
– Балалайка бесструнная!
В сад хлынула вдруг целая толпа кадыков в фуражках с красными околышами и заслонила собой моих знакомцев. Мне показалось, что в этой толпе мелькнула даже фигура Собакевича. Через полчаса явился Прокоп в сопровождении иностранных гостей, и заседание началось.
Первое заседание прошло шумно и весело. Члены живо разобрали между собой подлежащие разработке предметы и организовались в отделения; затем определен был порядок заседаний (число последних ограничено семью). В заключение Энгель очень приятно изумил, выпив бутылку пива и сказав по-русски:
– Ишо одна бутилк!
На что Фарр очень метко и любезно рипостировал:
– И мене ишо один румк!
Организовавшись как следует, мы заключили наш avant-congrès[121], съевши по порции ботвиньи и по порции поросенка. При этом Прокоп очень любезно извинился, что на сей раз, по множеству других организаторских занятий, еда ограничивается только двумя блюдами, а Левассер чрезвычайно польстил нашему национальному самолюбию, сказав:
– Mais non! mais pas du tout! Mais donnez-moi tous les jours du parasseune – et vous ne m’entendrez jamais dire: assez![122]
Мы встали из-за стола сытые и довольно пьяные, постановив на прощание:
1. Ни к каким издержкам по устройству закусок и обедов иностранных гостей не привлекать;
2. Интернировать иностранных гостей в chambres garnies на Мещанской с предоставлением им ежедневно по полпорций чаю или кофею утром и по стольку же вечером, а издержки на этот предмет отнести на счет делегатов от градов, весей и клубов;
3. Завтрашний день начать осмотром Казанского собора, затем вновь собраться к Шухардину, где, после заседаний, имеет быть обеденный стол (menu: селянка московская, подовые пироги, осетрина по-русски, грибы в сметане, жареный поросенок с кашей и малина со сливками). После обеда – катанье на извозчиках.
Дорогой, пока мы шли с Прокопом домой, он был в таком энтузиазме, что мне большого труда стоило усовестить его.
– Да, брат, эти будут почище братьев-славян! – говорил он. – Заметил ли ты, как этот бестия Левассер: la république, говорит, il n’y a que ça![123] Я так и остолбенел!
– А знаешь ли, какая мне мысль пришла в голову: как только все дела здесь прикончим, покажем-ка мы иностранным гостям Москву!
– А что ты думаешь! Ведь следует!
– Еще бы! Ну, разумеется, экстренный train[124] на наш счет; в Москве каждому гостю нумер в гостинице и извозчик; первый день – к Иверской, оттуда на политехническую выставку, а обедать к Турину; второй день – обедня у Василия Блаженного и обед у Тестова; третий день – осмотр Грановитой палаты и обед в Новотроицком. А потом экстренный train к Троице, в Хотьков… Пение-то какое, мой друг! Покойница тетенька недаром говаривала: «Уж и не знаю: на земле ли я или небесах!» Надо им все это показать!
– Бесподобно! То-то я давеча сижу и думаю, что чего-то недостает! Ан вон оно что: в Москву!
– Ты одно-то подумай: здешние ли поросята или московские!
– Где уж здешним!
– Или опять осетрина! Ну где ж ты здесь такой осетрины достанешь, чтобы целое звено – сплошь все жир!
122
Что вы, что вы! Давайте мне каждый день поросенка – и вы никогда не услышите от меня: «Довольно!» (