В ужасающем росте цен есть что-то роковое, висящее над головой.
Картина на постоялом дворе — на карту: покажи мне Россию.
Строим дом, вернее, не строим, а складываем старый дом на новое место. Плотники — люди забракованные: у одного на коленке шишка в кулак, у другого золотуха, у третьего шея кривая, плотники — люди для войны негодные.
Чужие деньги.
-298-
— Негодяи мы! — говорят они. «Негодяи» каждый месяц поднимают плату за свой труд и теперь уже получают вдвое против осени. Подрядились у меня по контракту, мы в постоянной боязни, что они откажутся от подряда, я сам, как только слышу о повышении заработной платы, предлагаю изменить договор.
Так кто видит это необычайное явление — постройку дома во время войны, выражают мне сочувствие, сожаление:
— Почем гвозди?
— Сорок копеек фунт!
Месяц тому назад они были тридцать, еще месяц — двадцать. Сочувствие, сожаление возрастают до очень больших размеров, но это не мешает «негодяям» через месяц опять повышать плату. У них свои аргументы: есть земля, вспахать теперь стоит пятьдесят копеек сажень, значит, десятина тридцать рублей, только вспахать!
...необыкновенное положение через пленного... И чуть заведешь речь о войне, он начинает расспрашивать про Боснию и Герцеговину — родину пленного. Так прошло месяца два...
Однажды я разговорился с этим пленным: оказалось, он прекрасно говорит по-немецки и еще на двух языках, он человек по-нашему образованный: шесть лет Volksschule[6] и, кроме того, он еще учился железнодорожному делу.
Спросил я, не через силу ли он работает. — Нет, — говорит, — не через силу, если бы не грязь и неудобства — хоть бы раз поспать на постели.
Ужасна кажется ему жизнь этих бедных людей, их неумение, применение силы там, где нужно подумать. Но все искупается тем почти родственным к нему отношением: «ни за что я бы не бросил моего хозяина».
1 Мая.
Первое мая с утра ходили облака, и мы загадывали, будет или не будет дождь: нужно было крышу покрасить и повещать народ на дрань — дранье коры. После обеда хорошо обозначилось, что обстоится, и стало холодеть.
-299-
К вечеру стало совсем холодно, и на случай закрыли соломой огурцы. Ночью при месяце грянул мороз, и утром на безоблачном небе солнце при полном пении всех птиц осветило белые, убитые морозом, цветущие сады.
Константин говорит: Михаил Михайлович, война, я так думаю, разбой, а царей считаю за разбойников.
— А подчиняетесь?
— Подчиняюсь: что же я сделаю?
— Не идти, не признаю, мол, войны и не пойду.
— Ну, расстреляют.
— Скажи: стреляйте!
— Зачем же я позорной смертью умирать буду, лучше, пусть на фронте убьют меня, а то, что же я скажу: стреляйте меня! — это позор.
4 Мая.
Печник говорил плотнику:
— Друг, будешь на ярмарке покупать себе поросят, прихвати мне одного, какая цена?
— Двадцать пять.
— За одного?
Из глубины подвала слышится голос копача:
— Ерманец, идол, что наработал: поросенок двадцать пять рублей!
— Ну, что ж двадцать пять, — говорит городской печник, — нам в городе это трудно, а ты откормишь — продашь свинью за двести рублей.
— Ты, друг, обалдел, какой же крестьянин станет есть свинью в триста рублей; все свиньи ваши в городе будут.
Спор начинается: мещанин доказывает, что ему невозможно (съесть дорогую свинью), крестьянин то же доказывает, а копач высунул голову из подвала, спрашивает:
— Кому же достанется свинья? Ах, ерманец, сукин сын, что наработал!
Плотник в нерешительности покупать или не покупать, а ему подсказывают одни: «Купи за двадцать пять, через месяц продашь за пятьдесят». Другие: «Подожди, может быть, замирятся».
-300-
— Ну, когда это? Они никогда не замирятся, сказывают, так и будет.
— Ну, всему бывает конец!
Цена — счет времени. Счет времени и страх, что нет оправдания этому быстрому движению. Часы и цены: мертвый механизм и живой счет.