Раскат грома заставил его вздрогнуть. Ну и погодка!.. Хорошо, что над траншеями успели соорудить навесы, хотя к завтрашнему утру там все равно будет воды по колено.
Константин достал из кармана трубку телефона и, задумчиво хмурясь, пролистал записную книжку. Не надо быть семи пядей во лбу… Интересно, кто из них проделал это раньше. Разумеется, Ирка.
Он закрыл глаза. Казанцев, ты идиот.
Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки.[43]
Экран ноутбука призывно светился, но Константин точно знал, что не напишет больше ни строчки. Не сегодня. Или сегодня – уже не сегодня, а завтра?.. Он посмотрел на часы. Странно. Часы остановились.
Комната, знакомая до мелочей, вдруг показалась безликой и холодной как склеп. Нежилой. Темные углы, неправильные очертания предметов, нарушенная геометрия, искаженная перспектива. Вертикальные стойки книжных стеллажей, час назад еще привычно параллельные друг другу, теперь сошлись в одну точку под потолком. Заляпанные грязью кроссовки, в которых Константин целый день ползал по раскопу, выглядели так, как будто их сняли с трупа, недавно доставленного в морг и еще неопознанного. Куртка с потрепанными рукавами и оттянутыми карманами напоминала о ночевках под мостами, поездках в товарных вагонах, путешествиях автостопом, арестах за бродяжничество, которых никогда не было… Эй ты, дятел укуренный, очнись. Включай свои мозги, у тебя еще есть на сегодня одно неотложное дело.
Он взялся за трубку, набрал по памяти номер.
Дэймон ответил сразу, как будто не спал.
– Любишь немецких философов, да, мать твою? – процедил Константин.
Он услышал гортанный смешок, от которого почему-то по спине побежали мурашки.
– Ты правильно понял, chara.
– Не хочешь устроить семинар?
– О’кей. Когда и где?
– Завтра. – Ждать уже не было сил. – В десять утра.
– Где?
– Мне все равно.
– Тогда в долине Бойн. Там, где пять больших мегалитов образуют круг. Знаешь?
– Да.
– О’кей, – повторил Дэймон. – До завтра, мой воин.
После этого Константин еще какое-то время сидел на полу с трубкой в руках, пока не обнаружил, что его с ног до головы бьет нервная дрожь. Это что за новости? Он расправил куртку на вешалке, тщательно вымыл кроссовки, навел порядок на рабочем столе. Включил телевизор. Выключил. Вот бы еще поспать…
Стрелки часов по-прежнему не двигались.
Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное – глупость.
Глава 8
Дэймон увидел его издалека. Сердитого русского парня с лицом Ларри… с походкой Ларри… Волосы его сияли на солнце как серебро.
Знаешь, что прокололся, и нарочно идешь вот так: с прямой спиной, со сдвинутыми бровями… Терпение, брат. Уж сегодня-то мы с тобой напьемся крови, покажем друг другу, какой щедрой бывает ненависть, когда прорастает из великой любви.
А день какой! Ты только посмотри: на изумрудных склонах холмов желтеет дрок, тянется к солнцу букалаунс[44]. И даже грозная госпожа Боанн, еще вчера ревущая и бурлящая под яркими вспышками молний, плавно несет свои темные воды в Ирландское море. Все это явно в твою честь, о Финн. Бог ты мой! Ради такого случая я согласен побыть Диармайдом[45].
Стараясь двигаться не торопясь, ничем не выдавая своего возбуждения, Константин прошел между двумя громадными каменными глыбами и остановился посреди круглой полянки, целиком укрытой травяным покровом. На нем были синие джинсы и спортивная куртка на «молнии». Под распахнутым воротом виднелась горловина хлопчатобумажной футболки.
Очень правильная одежда. Для наших целей в самый раз.
Дэймон, стоящий напротив в твидовом пиджаке и брюках прямого покроя, которые только подчеркивали его худобу, выглядел как топ-модель после курса реабилитации в одной из частных наркологических клиник. Спутанные от ветра темные волосы, полуприкрытые глаза, дымящаяся в зубах сигарета… Оценив его богемный вид (клево, аж скулы сводит), Константин окончательно утвердился в намерении положить конец всяким неопределенностям между ними. И сделать это прямо здесь, сейчас.
– Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – негромко заговорил Дэймон, глядя на него сквозь ресницы, – канат над пропастью.[46]
45