Как-то раз они задержались на объекте дольше обычного и с наступлением темноты увидели над тропинкой и наполовину погребенными под толщей воды руинами мертвого города блуждающие огни. Мальчишка-шотландец, студент из Эдинбурга… как его, кажется, Диллон… перепугался до смерти и начал убеждать Константина как можно скорее уносить отсюда ноги, на полном серьезе уверяя, что это души погибших на болотах людей. И как тут не вспомнить старину Йейтса.
Было очень темно, мы уже досыта наслушались историй о разных разностях, и это обстоятельство вполне могло незаметно привести нас на тот самый порог – между сном и явью – где сидят, широко раскрыв глаза, Химеры и Сфинксы, и где воздух всегда полон шепотков и шорохов.[62]
Время близится к четырем часам пополудни. Позади остались озера Лох-Кей и Лох-Арроу, потом городишки Коллоней и Баллисдейр. Еще чуть-чуть, и он окажется в сердце графства Слайго с одноименным городом и легендарными, воспетыми поэтом, горными вершинами Нокнарей и Бен-Булбен.
Что-то побуждает его сойти с трассы, оставить машину на крошечной асфальтированной площадке напротив супермаркета и спуститься на несколько минут к Лох-Гилл. Удивленные взгляды встречных напоминают о расквашенном лице и грязных, как у сезонного рабочего, джинсах. Умыться-то он умылся – с удобствами на бензоколонке было все в порядке – а вот переодеться никак. Не предусмотрел, не учел. У Анны, кажется, оставались какие-то его шмотки, но заваливаться к ней в таком виде… Он вообще не собирался ставить ее в известность о своем посещении долины Бойн и очень надеялся, что Дэймон проявит аналогичную сдержанность.
Анне совершенно ни к чему об этом знать. Однако, он избегал встречи еще и по другой причине. После того, как ее ирландский герой-любовник сделал свое признание, Константин не был уверен в том, что хочет видеть ее. Во всяком случае, в ближайшие два-три дня. А если начистоту, он вовсе не был уверен в том, что сможет смотреть на нее, говорить с ней и при этом сохранять самообладание. Если бы ему довелось увидеть ее сразу после драки, скорее всего, он бы ее попросту убил. Типичный случай мужского шовинизма. Но и сознавая это, сложно что-либо изменить.
Скорчившись на большом валуне, он старается на думать о гибком, податливом теле Анны, ее потусторонней улыбке, слегка близоруком взгляде, устремленном на собеседника и в то же время сквозь собеседника… Старается не думать и все равно думает.
Ирка, увидев ее однажды на каком-то светском рауте, позже сказала Константину, что она не от мира сего. Что это значило в ее устах, нетрудно было догадаться. Впрочем, о нем Ирка говорила то же самое. Даже в счастливую, а потом и не очень счастливую пору их супружества она любила повторять, что он «немного crazy». Наверно, она права, раз он и сейчас думает не о том, как уладить все с Анной, как вымолить у нее прощение, а о том, как уладить все с Анной, не потеряв Ирку. Вот бы взять и сложить двух этих женщин в одну. Красивую оторву с Западной Украины и молчаливую профессорскую дочку из Москвы. Правда, с Западной Украины не сама Ирка, а ее мамашка… Ладно, проехали.
Разросшийся вдоль берега кустарник – шиповник, можжевельник – как-то по особенному пышен и колюч, так что к воде особо не подойдешь. Побродив бесцельно взад-вперед, Константин возвращается к машине. Впереди город Слайго, за ним Драмклифф, за ним Грейндж, а там и до Данглоу рукой подать. Час езды. Смыть с себя всю грязь, опрокинуть стаканчик виски…
А что, если Анна не простит? Если расскажет отцу? Константин был многим обязан этому человеку. За все это время Владимир Терехов ни разу не намекнул, что ему известно о любовной связи Константина с его дочерью, хотя это не могло не тревожить его. Константин знал, что профессор чрезвычайно трепетно относится к дочери. И это можно понять. Девочка, дочка, к тому же единственная… Он и сам не отказался бы иметь дочь от Анны. Но Анна… Черт возьми, этот мир слишком паршив!