Он пообещал, что так и сделает.
– Что такое? – спросила Ирка озабоченным шепотом, когда он тихо охнул и замер над нею со стиснутыми зубами.
Увы, она слишком сильно сжала коленями его ребра, и здоровенный кровоподтек на правом боку немедленно напомнил о себе залпом резкой, обжигающей боли.
– В чем дело? – повторила Ирка, испытующе вглядываясь в его лицо. – Что у тебя там? Синяк?
– Да. Споткнулся на камнях. Я же говорил.
– Может, у тебя ребра сломаны?
– Вряд ли.
Он возобновил атаки на ее «цветочный павильон» (эпитет неизвестного китайского автора XVI века), и она расслабилась. Как они хохотали, читая эту книгу! Хохотали до упаду. «Цветы сливы в золотой вазе» – так она называлась. Ирка раздобыла ее у какой-то своей подружки. Только китайцы могут быть так изобретательны в наименованиях гениталий. «Янское жало, – стонала Ирка, утирая слезы. – Ой, не могу!..» – «Нефритовые врата, – изумлялся Константин. – Охренеть можно!» – «Наследный дворец! Мамочка моя родная…» – «Киноварная пещера! Я тащусь!..». А позы? Нет, эти китайцы – потрясающий народ. «Рыба, сушащая на солнце свои жабры». Круто, да? Или: «Прильнувший к жертвеннику бамбук». Поди догадайся, что все это значит.
Сегодня она на удивление смирная. Почти все время молчит, беспрекословно исполняет все его прихоти. Дрессированная девочка для любовных утех. Долго это, конечно, не продлится, да Константину и не по вкусу такое рабское смирение. Он предпочитает диких и непокорных, которых приходится брать силой, как осажденные города, и упиваться их извивающимися телами и их слабеющим сопротивлением бесконечно долго… В то же время порой у него возникает желание испытать на себе чью-то ярость и чье-то вожделение. Дать отпор или проявить покорность. Выстоять или умереть. Вот почему (долгое время он не решался признаться в этом даже себе самому) он чувствовал себя так хреново во время чтения тех мерзопакостных статей. Распространяясь о постыдных пристрастиях «мистера N», жертвой которых, по крайней мере однажды, стал Дэймон Диккенс, этот скот Дженкинс бесцеремонно вторгался в мир его, Константина, постыдных пристрастий.
– Ты был у нее? – спрашивает Ирка, почесывая его за ушком, как кота.
Голос хриплый после долгих предоргазменных стонов и финального вопля, который пришлось глушить подушкой.
– Нет.
– А где же?
Ну вот, уже похожа на себя.
– Я же сказал.
– Ты что, с самого утра по этим горам шарился? Тебя не было целый день.
– С утра у меня были дела в офисе.
– Дела в офисе, – передразнивает она с насмешкой. – Знаем мы эти дела. Небось, опять к своей крысе мотался. Выходных уже мало. Что, она и в задницу дает?
Константин демонстративно поворачивается к ней спиной, отказываясь продолжать разговор. Он знает, что на этом она не успокоится. Он и не хочет, чтобы она успокаивалась. Добросовестное, незамысловатое, оздоровительное совокупление на сон грядущий – это не совсем то, в чем он нуждается после всех кошмаров сегодняшнего дня.
Между тем Ирка уже близка к истерическому припадку.
– И чем она лучше меня? Сиськи у нее больше? Или ноги длиннее?
Чувства ее достигли накала. Шерсть стоит дыбом, глаза мечут молнии, силиконовые груди ходят ходуном.
– Дура, – лениво роняет Константин, живо представляя себе ее лицо Деметры-Эринии[70].
– Дура, да? – Ирка неловко бьет его кулаком по загривку. – Ладно, красавчик, сейчас дура покажет тебе кузькину мать.
С продуманным безразличием Константин пожимает плечами, расправляет измятую подушку и, натянув до пояса одеяло, устраивается на ночлег. Он слышит, как Ирка спрыгивает с кровати и, бранясь как кучер, принимается сбрасывать со спинки стула его одежду. Звяканье пряжки ремня об пол, резкое «ж-жах-х!»… Для пробы она прошлась ремнем по краю матраса.
А вот это уже интересно. Возбуждает любопытство, как и всякая анекдотичная ситуация, допускающая двоякое толкование. Какая-то истеричка с пластиковыми сиськами готовится подвергнуть его процедуре, несовместимой с честью и достоинством (добро пожаловать в домашний театр маркиза де Сада), и он – надо же! – нисколько ей в этом не препятствует. Что за поворот к матриархату? Или за этим стоит что-то еще?
По звукам он безошибочно определяет, что вот сейчас она подошла поближе, сейчас неуверенно переступила с ноги на ногу, сейчас примерилась для удара. Он лежит неподвижно, словно в ожидании божественного откровения. Скучно, не правда ли, рассматривать это как одно из предложений по обновлению любовного репертуара. Еще скучнее – как примитивное «получи-за-все». И все же второе предпочтительнее, имеется в виду идея расплаты. Здесь, по крайней мере, присутствует какой-то элемент самопожертвования.
70
Одна из ипостасей древнегреческой богини Деметры, представляющая ее в тот момент, когда она, занятая поисками Персефоны, становится жертвой сексуальных домогательств Зевса (по другой версии Посейдона). Зевс насильно овладевает ею, что приводит богиню в неистовую ярость. Изначально