Павлин подошёл поближе и встал на цыпочки, если так можно выразиться. Взгляд его был внимателен.
В сумке нашёлся магнитик, кусочек кварца и мелок. Ещё веточка вереска, каштан и жёлудь.
Тут из «Шатро», в прахе и грохоте, вылетела здоровенная, запряжённая четвёркой вороных карета с красными колёсами и ринулась, намерений не скрывая, по мою душу.
— Тикай! — невежливо заметил мне павлин и взлетел.
Я бросил в карету кварц. Дальше пришлось бежать. Петляя среди ярмарочных зевак.
Кварц было вырос до размеров скалы, но над самой крышей рыдвана лопнул, обдав карету градом щебёнки и песка.
Мы оторвались от преследования ровно на время, достаточное для рисования двери мелом на земле — стоило карете вывернуть из лабиринта прилавков, давя и разбрасывая нехитрый скарб их заодно с обитателями, как я распахнул перед упряжкой нарисованное — с разгону карета ухнула вниз. Я закрыл дверь и стёр след.
— До перехода скоро, сообщила мне птица, встряхивая хохолком. И я отправился розовому хвосту вслед. Тут земля вспучилась, и едва на пути у нас явились оскаленные лошадиные морды — прямо в них полетел каштан. Корни утянули карету вниз, и земля, потревоженная, сомкнулась. Со всех сторон бежали ко мне ярмарочные вигиланы[89]… Хрипло выла дудка охраны. Мы успели дойти до края Тóргов… Земля вздыбилась вновь и исторгла карету, поглотив взамен нескольких вигиланов.
Я поцеловал свой вереск и бросил его вороным под ноги. На пути упряжки встала длинная худая фигура. Распростёрла руки, открыла немалый рот и взвизгнула… Поднялась пыль, кони заржали дикими и звонкими голосами, взвились… Карета завалилась набок.
Я привязал магнит к палочке, и мы поспешили к карусельке.
— Ты очень начитанная птица, — похвалил по пути павлина я. — Или грамотея съел. Скажи, пока мы не простились — буду ли я богат?
— Для удачи в делах нужен волшебный мешочек, — рассудительно заметил павлин. — Зелёный. Сшитый своими руками. Положи в него десять унций базилика, пять частей мяты, три щепотки крупной соли, высушенную и перетёртую кожуру трёх средних яблок, три медные монетки и одну монету белую. Скажи: «Крас-крас-крас. Дело позади, дело впереди, прибыль нынче». Повесь в незаметном месте. Регулярно, в начале каждой недели, не забывай брать этот мешочек в руки и, разминая его пальцами, трижды читать то же самое.
— Крас-крас-крас… — задумчиво сказал я… — Завтра, завтра-не сегодня.
Мы, павлин и я, дошли до перехода. Каруселька оказалась мельничным колесом в чёрной воде. Кудрицкая — насыпью над ней. Пришлось сажать жёлудь… Уговаривать вырасти. Потом перебираться через воду по листьям, просто скок-поскок. Зато опередили погоню и обрушили на неё дуб, выросший, как с перепугу. Было слышно, как кто-то трясёт заклинившие под массой дерева дверцы, как всхрапывают придавленные кони, как щёлкает и свистит кнут.
Каруселька-меленка вертелась беззаботно.
— Стань, допоможи! — крикнул я. И каруселька разлетелась в пыль. По реке, чёрной и маслянистой, прошла немалая волна, смыла осколки перехода и успокоилась. Карета пропала вместе с Зильничами. Передо мною лежала скользкая тропа по гребню насыпи. Было темно. Далеко впереди едва брезжила полосочка света.
И розоватый павлин перелетел мне путь, справа налево.
«Ведь ауспиции тревожны, — подумал я. — Было бы хуже, если б крикнул, например, трижды. Дурная весть». Но павлин летел на свет молча, сосредоточенно вытянувшись, словно ныряя. «Молчание обнадёживает», — решил я.
Дорога пошла вниз. А потом стало светло, я моргнул несколько раз и вышел на Кудрицкую. Немного неожиданно. В самое начало бульварчика. Рядом со сломанной каруселькой.
На верной стороне Сенки было все по-прежнему — Змеиная колонна зеленела между пасмурным небом и затейливой гранитной мозаикой мостовой. Звякала двойка, пробирающаяся к нам на круг.
И где-то далеко-далеко, с небес неверной стороны, выкликали, как всегда, меня серые гуси…
Ведь город наш происходит вечно и не свершается до конца — такое место в любое время.
Раньше не мог терпеть полнолуние. При Луне в зените были у меня попеременно то кошмары, то бессонница. Тогда, в прошлом веке. Нынче всё по-другому: бессонница прошла, кошмары подыстёрлись, но повторяются вслед Луне — она, кстати, всё та же: море капризов, течение неизбежного и с приливами несчастий. Правда, теперь, чтобы смотреть на неё, я надеваю очки, что неудобно, ну ладно, раз так надо — то пусть… Ведь смотрю я на Луну нарочно, чтобы разглядеть чуть больше. Если надо, переспросить. В полнолуние быстрая связь.