На улице было нежно, прохладно и зыбко. Нам предстояло идти сначала за одни ворота, потом за вторые, наУзвоз.
Всю дорогу над нами кружил павлин. Прекрасного цвета поздней рябины и весёлый, как рассвет.
Слева от нас гудела улица — Старая дорога. Ещё левее, над склоном холма, время от времени проглядывала изнанка давно исчезнувшей стены — земляная насыпь и, словно вырастающие из неё, гигантские колоды, сперва просмолённые, затем белёные неоднократно, все в пятнах и потёках, то пробивались сквозь туман, то исчезали снова, уступая место доходным домам с лукавыми маскаронами на стенах. Мы шли к первым воротам. Градским. Осень спускалась, в котле туманов подоспело время…
— Расскажи мне о себе, — попросил я Маражину. — Идти недалеко, место известное, но всё же битва предстоит, и не отвертишься. Давай отгоним разговором злые мысли.
— Я стражница, — ответила Маражина, — жила близ моря. Ещё я внучка палача.
— О, — оживился я. — Ты сведуща в исцелениях?
— И в смертельных ранах, — скромно отозвалась она. — Но поскольку… Если кратко, то девушка и юноша…
— Плохое начало, — сказал я. — Банальное.
— Он был горяч, в меру отважен и уехал за море, — мечтательно сказала Маражина, — искать судьбу. Его судьба была умереть молодым. Да. Он вернулся, он привёл данов[119] на священный остров. Там, Майстер, ты же должен понять, был храм… Богатый… Ведь к острову стремились знать судьбу. Даны, они… они, оказалось, совсем не боятся священных рощ, это была их ошибка…
— Первая и последняя, — заметил я.
— Девушка эта… ну, она охраняла храм, в числе прочих… и…
— Сама и убила, — сказал я.
— Многих, — согласилась Стражница. — У павшего предателя была очень сведущая мать, — продолжила Маражина. — Она добилась морской могилы для него, а это означает… Ну — в лодке и в доспехах… И вот та самая девушка, стражница, она была опечалена таким исходом любви, и сердце её было опустошено. И клинок свой, тёмный меч, она считала запятнанным — и она тоже пошла на эти похороны у моря. Смотреть, как данов жгут вместе с лодией их… И мать юноши, та жрица, дала ей снадобье в поминальном питье… Чтобы горе не жгло, лишь тлело, да. Так, майстер, я и проснулась в море, рядом с убитым… А потом на нас спустился туман… И…
— Он ожил, да? И говорил с тобой?
— Живым его назвать было нельзя, — сказала Маражина… — Он жаловался мне… на меня, показал рану. жаловался на холод в теле, быстро потерял память, хотел убивать, не узнавал. И… и я сожгла… Сожгла лодку. Вот. Теперь я здесь.
Павлин над нами сделал круг — мы подошли к первым воротам, на перекрёсток. Туман сгустился вокруг нас до вязкости.
— Нам надо перепросить, — сказал я Маражине. — Думай, будто ты безоружна… и вклякни. Всё же святая святых…
Дальше я разломил взятую с собой из дома булочку и положил на землю. Пришлось волхвовать, здесь такое любят. Я окропил хлеб мёдом и сбрызнул его вином. Павлин явился тут же…
— Охоронцю брами iмли, — сказал я. — Йду по своє — кохане й забране. Маю требу, даю жертву: солодке, спечене, салоне — най не охолоне. Шкipa, пiр’я, та луска, кiготь, мix та кiстка — ззовнi рiзнi, нутром вipрнi. Ti, що тут, тi, що там, тi що понад кружляють — хай нас не лишають. Введiть у браму. Прошу, хочу, вымогаю. Амен[120].
В тумане раздался грохот, затем скрип. Врата открылись. Мы прошли перекрёсток. Под ногами у нас гудели доски. Павлин, светящийся земляничным цветом, мягко трепыхался над нашими головами.
— Не смотри особенно по сторонам, — сказал я Маражине, — мы глубоко очень. Такое уж тут место… в любое время.
Вокруг нас туман залегал почти ощутимыми пластами, справа и слева громоздились заборы, чуть дальше улица стала шире, её украшали массивные невысокие, в два-три этажа, фахверковые здания. Где-то гудела ярмарка, слышно было, как спорят люди, кричат бирючи, кто-то дудит в рог; и над всем этим гудел известный колокол и пели печальную песню серые гуси…
— Слева божница, — заметила Маражина, — большая! А здесь есть ворота?
— Ниже, — ответил я, — надо спуститься ниже. Там будут вторые ворота… Я видел Перекрестие и Узвоз, а это за воротами вниз.
Через несколько шагов, протолкавшись сквозь неуёмное и призрачное торговище, мы явились к следующим воротам. Ко второй браме, выходу на Узвоз.
— Три гемiни: шана, шана, шана[121], — сказал я и поклонился. Волхвовать пришлось вновь. Павлин, весь раскрасневшийся и рдеющий, подобрался и вовсе близко — смотрел, казалось, в рот мне.
120
— Хранитель врат тумана […] — Иду за своим — любимым, похищенным. Имею надобность, жертвую: сладкое, печёное, солёное — не стуженое. Кожа, перья, чешуя, коготь, мех и кость — снаружи разны, нутром верны. Те, кто тут, те, кто там, те, что кружат над — пусть нас не оставят. Введите во врата. Прошу, хочу и требую. Аминь.