И я наставил на неё зеркало. Гоза споткнулась о тело Маражины, переступила через её меч и, как бы против воли, подошла вплотную к зеркалу. Заглянула туда.
И всё произошло быстро. Гистриона пробовала отойти, отвернуться, не смотреть, но каждый раз её кто-то словно разворачивал. направляя лицо к полированной бронзе, и густо подведённые глаза распахивались широко, как по приказу. Всё произошло быстро… Гоза Чокар взвизгнула, попыталась закрыться руками, затем треснула пополам вся — расселась, словно старая доска. Части её сморщились, потемнели — будто от жара, а потом осыпались на камни мелким прахом. В горке пыли остались лишь сильно поношенные кожаные туфли, некогда бывшие багряными, с тиснёным золотым рисунком.
— Бесславный конец, — удовлетворённо прошептала Маражина, и её не стало.
— Добре билася, я бачив, — помянул павшую владелец зеркала.
— Дякую, — сказал я ему и отдал дискос, — чимала допомога.
— Нема за що. Будь-коли, — ответил он и пристегнул зеркальце к поясу. — Ця лишила листа тoбi, — сказал молодой человек. — Вже дивився, що там?[136]
Я достал из кармана телеграмму. На открытке заяц и ёжик сидели за партой, лисичка писала что-то на доске. «Перше вересня».[137]
«Всюду зло», — мрачно подумал я.
Текст на развороте гласил: «Сьогоднi по вечipнi, пiв на сьому, Дiвочий палац. Явитися будъ-що. В разi неслуху — кара на рiдну кров»[138].
«Дiвочий — зто Жовтневый[139], — подумал я. — А тон какой злобный. Угрозы. Но кто отправитель?»
Подпись внизу гласила: «Ciм брамних»[140].
«Божественное что-то, — подумал я. — Сразу видно. Будут пить кровь. Требовать возлияний».
— Якась ця грамотка невiрна[141], — сказал мой собеседник, и тут нагрянула Потвора.
Следы битвы вокруг нас быстро превращались в пыль.
— Чуєш, халамиднику, — обратилась Потвора ко мне. — Цього разу вiдпускаю, иди, де хочеш, але мого бiльше не займай.
— Оце так, — ответил я. — Хто б ще казав.
— Мамо! — вмешался парень. Я разглядел, что он в одном сапоге, зато красном. — Полечу до хрещеного, хай розповiсть, де тепер добре ставлятъ чи варятъ та про всяке.
— Нема бiльш хрещеного, — плаксиво сказала Потвора. — Повалили нанiвець.
— А де другий чобiт? — вмешался я.
— Бився сильно, загубив, — ответил мне парень. — Як, зовсiм повалили? — обратися он к Потворе. — Був же ж такий зацний, аж золотий.
— У биту землю, — скупо сказала Потвора. — На порох.
— Це ж про Михаїла? — уточнил я у Потворы. — Так метро вiдкрили. Два ескалатори i… вiн є там…[142] А ще…
— О, — сказал воин. — Пiд землею? Пiд землею ходять скрiзь нимi? Зручно! I пiд брамами?
— Такитак, — ответила Потвора. — Пiшли вже додомцю. Вмисся, поїси. Одежину дам якусь. А там вже й до хрещеного, може…
— Так це, що… — неожиданно вступила в разговор Гамелина. — Це ж виходить, ти — Михайлик? Вернувся?
— Саме так, голубка, — ответила Потвора — А ти як знаєш?
— Казали… — туманно ответила Аня.
— А! — вспомнил я. — Просили переказати тобi, — сказал я Михайлику. — Одна, була, казала…
— Михасю, синку, нам час…[143] — сверкнула на меня глазами Потвора.
— Просили переказати… — упрямо продолжил я.
Потвора с трудом отлепилась от сына и, тяжело переваливаясь на хвостах, подошла к Гамелиной вплотную… Чёрная шерсть стекала с Аниных рук грязными каплями на мостовую и змеилась по Узвозу вниз, на Гнилую улицу и дальше…
— Мовчиш, дiвко? — спросила Потвора зловеще. — Мовчала б ранiше. Аж була така ловка!
— Чого присiкалася? — неважливо влез я. — Як маєш казати, кажи менi. Iї не займай, — мне удалось оттеснить Потвору и все её хвосты на целый шаг.
— Отже, сам cхотiв, — удовлетворённо заметила Потвора, помолчала, поводила тяжёло разбухшими хвостами по кривым камням Узвоза и закончила каплей яда. — В неї, непевний, був на тебе задум, далi пiдклад, далi зiлля варила — щеб троха й до зуроку дiйшло б. Але то таке… чогось iншого схотiла. Перемiнилась?[144]
136
— Хорошо сражалась, я видел […]
— Благодарю […] немалая помощь.
— Не за что. Всегда […] — Эта письмо тебе оставила […] — Уже смотрел, что там?
138
Сегодня, после вечерни, половина седьмого, Девичий дворец. Явка обязательна. В случае непослушания — пострадают близкие.
142
— Слышишь, оборванец […] — На этот раз отпускаю, иди куда хочешь, но моего больше не тронь.
— Вот это да […] — Кто бы говорил.
— Мама! […] — Полечу к крёстному, пусть расскажет, где хорошо ставят или варят и про остальное.
— Нету больше крёстного […] — Свергли совершенно.
— А где второй сапог? […]
— Бился сильно, потерял […] — Как, совсем свергли? […] — Был же такой пышный, аж золотой.
— Ударился о землю […] — и рассыпался в пыль.
— Это же про Михаила? […] — Так открыли метро. Два эскалатора и… он там есть…
143
— О […] — Под землей? Под землёй ходят всюду теперь? Удобно! И под вратами?
— Да-да […] — Идем уже домой. Умоешься, поешь. Одежду дам какую-то. А там и к крёстному, может…
— Так это, что… […] — Это выходит, ты — Михайлик? Вернулся?
— Именно так, голубка […] — Откуда знаешь?
— Говорили… […]
— Просили передать тебе […] — Одна так говорила…
— Михальку, сыночек, нам пора…
144
— Молчишь, девка? […] — Молчала бы раньше. А ведь была такая ловкая! […]
— Чего пристала? […] — Скажи, если должна говорить, говори мне. Её не тронь.
— Значит, сам захотел […] — У неё, непевный, на тебя был умысел, дальше подклад, затем зелье варила — ещё бы чуть, и до порчи дошло. Но это такое… чего-то другого захотела. Изменилась.