Я заслушался. Дракон чихнула дымом.
— В том краю жил правитель… — продолжила она, — и он не боялся. У него там все в роду не боялись, невест привозили сами… из лесу. Необычных. Ну, ты слыхал: молчат, вяжут… — Она сделала крошечную паузу. — Зелёные одежды. Любят укромные комнаты. Супруга родила королю дочь. А через положенные дни исчезла. Лишь след на подокончике остался — словно и не человечий вовсе. Не будь ребёнка в колыбели, никто и не вспомнил, была ли у государя жена.
— Как её звали? — быстро спросил я.
— Кого? — поинтересовалась Дракондра, словно вываливаясь из зелёных пут своей же сказки.
— Дочь, — проговорил я.
Дым добрался до коридора и изобразил собою флёр — между нами и криксами.
— Лимена, — ответила она, — Болотнина. Так назвала её мать. Но… Майстер, ты ведь так не испугаешься, а просто замерзнешь.
Она посмотрела на меня, в полумраке чешуя её светилась нежно.
— Оставь меня здесь, Майстер, — попросила Дракондра. — Я сожгу ещё многих из них.
— Нет, — сказал я. — Никаких отговорок, об одном могу сожалеть — не будешь пыхать пламенем… Уже.
Пришлось волхвовать. Про нерождённую, но сотворённую. Адам да Оляна, глина да вода, иди-броди, беда… ну и всё такое. Само собой идущее — почти что время…
Плоть, появившаяся из слова, сомневалась и в сомнениях своих трепетала. Очень крупной дрожью, несмотря на субтильность.
На месте истрёпанной в схватке Дракондры сидела девочка, маленькая и чернявая. Я содрал с двери бархатную шторку.
В коридоре погас свет.
— Накинь на себя, — попросил девочку я. — А я пока не смотрю.
И сделал ошибку — отвернулся, конечно же. Всегда делаю эти ошибки и неправильно расставляю знаки…
Из дымного коридора вынеслась следующая стая крикс, учуяла девчонку и…
И я повернулся к ним…
— Venefica… стерегись… — крикнула Дракон-девица и пропала во тьме, умыкнутая морочью. Криксиный топот стих.
Ёж Крыштоф покашлял…
— Не хочу говорить, что предупреждал, — печально сказал Ёж и пыхнул трубочкой.
— Значит, куришь, — уточнил я. — Полезное занятие, и комарикам смерть. Натруси-ка тут праху.
И Ёж выбил пепел из глиняной носогрейки прямо на паркетины дворца.
Пришлось волхвовать снова, капать кровью, плевать, жечь лавровый лист и, когда криксы явились вновь, узреть пославшую их.
— Щось я сьогоднi слабую, наче на планети. Голова не така, вiзiя жовчна, — сказала пепельная Потвора криксам. — Пiдiйдiть но ближче, з’їм якусь, то може й попустить.[155]
Криксы замялись, заскребли пол маленькими лапками, некоторые робко хныкнули.
— Сама вiзьму! — гаркнула Потвора и ринулась. Криксы бросились наутёк, охая.
— Идём… — сказал я Ежу. — Вернёмся, спустимся, потом под землю, а там и видно будет.
— Что под землёй-то видно? — удивился Ёж Крыштоф.
— Вот жалею в который раз, что ты не крот, — ответил я. — Поговорили бы про подземное обозрение. Путь отыскали бы…
Тут очередное зеркало, а их в Девичьем дворце великое множество, разверзлось. Даже всхлипнуло. И оттуда, из слепящей холодом, чёрно-синей, страшной бесконечности, вывернула на нас давешняя карета. Запряжённая костяками. Оскаленные зубы их не оставляли надежд, пустые глазницы светили красным — словно искали. Глухо пел рожок, покрикивал на цуг форейтор — и скрежетали по паркетинам зала красные ободы колёс…
— Вверх, — только и сказал Ёж Крыштоф. И опять пришлось бежать-торопиться, до колотья в боку и похрустывания в коленке.
Не вспомню как, но оказались мы на крыше… В руках у меня был пряничный ключ, ботинки — в пыли, а плащ весь в паутине. Вокруг совсем стемнело, а откуда-то снизу доносилась музыка — нежная и растанная…
— Лесник на кладбище, — сказал Авлет. — Где-то здесь, на крыше, воздухозаборник… Вентиляция из зала — вот мы и слышим балет.
— Его вот-вот затанцуют насмерть, — сказал я. — И не спасётся, нашёл место куда ходить ночью… А для нас с тобой вижу выход единственный. — И я достал из кармана горошину. Ведь взял, следуя совиному совету, из дому всякую мелочь. Легко уместившуюся в кармашке — пряники и горох.
155
— Что-то я сегодня ослабла, как на перемену погоды. Голова не та, весь вид желчный […] — Подойдите ближе, съем какую, может, полегчает.