— А чого одразу на мене? — вызверилась Потвора. — Що одразу я? Я свое мiсце знаю, наперед не лiзу, на вiдмiнy вiд…
— Час вiд час перекидаю дiвчат на сорок… — невинно заметил я.
Гермий улыбнулся.
— Мамо, — тихо сказал Михайлик. — Знову ти за своє?
— Так серце болить…[164] — с чувством заметила Потвора.
Я забормотал вновь: «Диви-диви ясно, аби не загасло. Cтiй долi, дивися на поле. 3 того поля треба лебедям на небо, менi на путь, що банив — забудь…»[165]
И бросил в жаровню угодную жертву. Как предписано и велено: амбра, сера и гематоген — вместо крови, конечно же… Дальше янтарика кусочек и розовое масло — прямо в деревянном флакончике «Болгарская роза»…
На несколько минут дым, жертвенный и призрачный, сумел скрыть меня от глаз Семерых почти полностью…
— Заспівай їм веселої, — попросил Авлета я. — А дали сумної, дали про вогник незгасимий. То розчулить, — сказал я, — навіть богинь. Аби попрямували… принаймi, обряду. Почнуть слухати, а далi забудутся. Й не уважні ватимуть… Така моя треба, a далi тобi по всьому…[166]
Авлет кивнул. И поднёс инструмент к губам. Флейта запела о радости. О смехе, что удел юных, как и цветение. Она говорила, что на священных холмах всё так же светла роща, а в ней сияет Град покоя: где жизнь, где сад — а там весна и воскресение. Люди, ликуйте!
Я покинул суд на цыпочках и почти не дыша. Семеро веселились, дым угодных жертв изображал меня или подобие моё, правда, в венке, похоже, что в крапивном… Флейта всё пела.
В вестибюле игротеки светлым пятном среди отражений явился мне улыбчивый Амадей.
— Это сон! — не сдержался я.
В ответ он улыбнулся и помотал головой, отрицая. С парика его слетела пудра, почти незримая, и заискрилась красиво.
— О! Так много чего хочется спросить! — продолжил я. — К вам приходил гость?
Он улыбнулся вновь и достал из кармана известный клавесин…
— Я помогу своему скворцу, — сыграл клавесин серебряными горошинами. — И тебе.
К клавесину присоединилась флейта.
— Но ты не скроешься от семерых, — спел дуэт.
Из Моцартова обшлага выпорхнули виола и гобой.
— Я постараюсь, — ответил я. — Однако спасибо за помощь и за Авлета. Он искусен в игре и угоден богам.
— Всё для гармонии, — светло пропели инструменты. — Она стремление и жизнь. Радуйся!
И Амадей скрылся в пелене жертвенного дыма… Его уже было целое облако.
Я отправился к выходу и не нашёл его на прежнем месте…
Ключами можно бренчать, в них можно свистеть, их можно терять и находить, но это не значит, что ими можно что-то отпереть. Что может отпереть пряничный ключ? Дверь, что сторожат грифоны? Сахарные врата замка Леденец?
Нужное нашлось в вестибюле игротеки…
Зеркало… Старое, довоенное, уцелевшее — с прозеленью и царапинами по углам.
— Ну, помоги мне, — сказал я прянику-ключу и приложил его к амальгаме. — Акта порта… радиант, — прошептал я.
Ключ затрепетал у меня в руке, отчего-то почернел — как обуглился. И… Настал ветер. Несколько тошнотворных минут в ледяной, синей тьме, и я оказался дома. Почти. Позади нашего зеркала, в коридоре, у вешалки. А ключ очутился снаружи… Потемневший в уголёк. Он медленно таял прямо на глазах, исходя словно бы пыльцой. Чёрной. Здесь же расхаживала беспокойная птица Стикса. Чуть поодаль сидели Солнце и Луна — напряжённо таращась на цокающую по паркету когтями сову.
— Майстер… — тихонько сказала сова и подошла к стеклу совсем близко. — Ты вернулся… Хвала богам…
— Потерял кепку, — ответил ей я.
— Мы заперли хищника в зале, — довольным тоном сообщила Сова.
— Значит, холл никто не охраняет? — поинтересовался я.
Ветер с моей стороны усилился.
Я сделал несколько неуверенных попыток ещё раз призвать пряничный ключ и воспользоваться им. Не помогло. Я стукнул по стеклу — оно было твёрже твёрдого и не поддалось.
Я закрыл глаза, сосредоточился и поскользнулся. Пришлось приложиться лбом о преграду. Даже зубы клацнули. Я выдавил из себя пару слов: шипение, и что-то произошло, сразу, как я глаза открыл…
Рядом со мною стояли дети. Двое. Старообразно одетые. Девочка в платьице из грубой материи, но расшитом золотом, и в переднике — хоть холщовом, но красном. И мальчик — в зелёной куртке и кюлотах, тоже зелёных. Оба были в грубых шерстяных чулках и деревянных башмаках-сабо.
— Ты звал, и мы пришли, — сказал мальчик. — Преодолели стекло, — уважительно выделил он зеркало. — И с этой стороны приобрели своё…
164
— Какой же выгоды надо тебе? […]
— Чтобы предоставили собственной судьбе […] — И мавок не напускайте больше, так нечестно…
— Откуда такое злоязыкое взялось […] — Нести тяжело и бросить жалко.
— О чём это он? […]
— Чего сразу ко мне? […] — Что сразу я? Я своё место знаю, вперёд не лезу, в отличие от…
— Время от времени превращаю девиц в сорок… […]
— Мама […] — Ты опять за своё?
— Так сердце болит.
165
Смотри-смотри ясно, чтобы не погасло. Стой внизу, смотри на поле. С этого поля надо лебедям на небо, мне на путь, что видел — забудь…
166
Спой им весёлую […] — А потом грустную, а дальше про негасимый огонь. Это растрогает […] — даже богинь. Чтоб устремились… хотя бы к обряду. Начнут слушать, а потом забудут. Будут невнимательны… Такая у меня надобность, а дальше тебе в любом случае…