— Даже так, — возмутился я. — Диктатура. Гестапо. Террор. Меня, значит, можно уже и не спрашивать. Просто придвинуть к раковине.
— Вплотную, — всадила нож острый Тина.
Мама посмотрела на меня недобро и раздула ноздри. Я отвернулся и глянул на умывающуюся кошку.
— За ухом черно, — сказал я.
— Я поняла, — отозвалась мама. — Ну, мне посуду вымыть нетрудно…
— Да не у тебя за ухом, чего ты, — раздражённо буркнул я. — Вымою я всё. Успокойтесь.
— Как не стыдно, — вставила Тина. — У мамы нога болит. Она б отдохнула, а ты…
— А ты что же? Чем трещать, встала бы и помыла.
— У меня коллоквиум, — напустила на себя торжественный вид Инга и встала из-за стола. — Завтра. Побегу учить.
Я подошёл к раковине и включил воду, колонка в ванной едва слышно пыхнула.
— Всё равно не попадёшь, не успеешь, учи не учи, — сказал я. От воды в раковине пошёл пар.
Инга проходила мимо меня, как всегда — серьёзная, сосредоточенная, чуть сутулясь. В проёме кухонной двери она остановилась.
— Что это значит: «Не попаду…»? — возмутилась она. — Что ты выдумываешь!
— Проспишь, — ответил я и зачерпнул соды из чашки. Мы моем посуду содой, мама считает — так гигиеничнее.
— Хм! — грозно изрекла «Инеза». — Посмотрим!
И удалилась к себе. Зверь следовал за нею. Кош ка.
— Давайте глянем телевизор, — заполнила паузу мама. — Вдруг там новости или фильм приятный.
— Да-да, — оживилась бабушка. — телевизия!
И к моему удовольствию совершила промах — хлопнула в ладоши. Телевизор расцвёл серебристым светом и показал нам Вивьен Ли. В беретике.
— 0-о-о, — сказала мама и передвинула стул поближе. — Хорошенькое дело! Это ведь «Мост Ватерлоо», да ещё и трофейный! И какой, интересно, это канал?
— Кухонный, — заметил я, выключив воду и расставив тарелки. — Он разрешён…
Бабушка окинула меня недобрым взглядом и явила вертикальную морщину меж бровей.
— Менший ёнзык май[45], — буркнула она. По экрану прошла еле различимая помеха — будто рука ребёнка, подростка… тень.
В коридоре проскрипели половицы, далеко-далеко внизу, взвизгнув пружиной, гулко хлопнула входная дверь.
Я вымыл посуду и оставил маму и бабушку в кухне, под негнущимся взглядом мадам Ольги[46].
Из комнаты Тины доносилось ровное и монотонное бормотание, перемежаемое хихиканьем. Судя по шнуру, уползшему под дверь комнаты, сестра плотно села на телефон, презрев грядущий коллоквиум. Из кухни донёсся сдавленный крик — видать, телевизор явил капитана Кронина…
Я закрыл за собою дверь. В моей комнате было прохладно и пахло сухой травой, будто летом. Я ведь живу окнами на запад, скорее на северо-запад, и солнце не заглядывает в мою комнату — к чему оно в бывшем чулане?
Альманах лежал на столе, совершенно закрытый и какой-то весь потускневший. От нечего делать я постучал по нему пальцем.
— Фат-фит, — уговаривающим тоном заметил я.
Альманах призадумался на минутку, а татем открылся и зашелестел страницами…
«…По воскресеньям и праздникам он весь день оставался один, и тогда единственным утешением его было чтение книг, которые учитель позволял ему брать из небольшой своей библиотеки».
Кто-то возился у входа… Осторожно позвонил. Три раза. Условных. Ко мне.
Я вышел в коридор. Перед входной дверью красовалась Бася и задумчиво рычала в пространство. Из кухни доносилось журчание телевизора — нежный голос, с еле уловимой хрипотцой, спросил по-английски:
— А к чему эти свечи в оркестре?
— Сейчас увидите, — ответил другой голос, мужской. — Всему своё время.
Бабушка и мама вздохнули, хором.
— Я сшила себе точно такое же платье, тогда, — сказала мама, чуть растягивая слова, она делала так всегда, чтобы скрыть волнение. — В горошек. Материала не хватило, и пришлось подбирать, да ещё где — на барахолке. Еле нашла, все как с ума посходили от этого горошка. Пришлось делать кант шире.
— Вы, Лика, всегда найдёте выход, — добродушно заметила бабушка.
— И не говорите, — усмехнулась мама. — Сделаю погромче, вы не возражаете?
— Нет, не стоит, не стоит, — всколыхнулась бабушка. — Я сама. Техника капрызна.
И кухню заполнил вальс «Погасшие свечи».
В дверь позвонили ещё раз. Из Ингиной комнаты раздался ворчливый возглас, и что-то звякнуло. Я скоренько пробежал по холодным половицам. Кошка, мрачной чёрной статуэткой восседающая у двери, наблюдала за дверной цепочкой, раскачивающейся подобно маятнику.