— Да нахрен надо, — бесцветно просипела баба и чем-то в меня бросила, лёгким. Лифт закрылся, взвыл мотор — и она вознеслась на свой одиннадцатый.
— Ну, конечно же, — буркнул я. — Шаманы-цыганы, алкоголики…
На полу подъезда, между мною и лифтом, лежали карты. Такие подкладывают под порог местные пифии, когда хотят подгадить: семёрка, шестёрка, туз. Чёрная масть, удар судьбы. Аматорство…
Светофор на перекрёстке не работал. Я подождал, как водится: попутного ветра, доброго слова — ну, на крайний случай, знака. Слева от меня улица круто уходила вниз, я мог бы зайти к Валику, он жил на ней, чуть ниже, в таком же сером кирпичном доме, что и я, только окнами в овраг. Мог уехать в центр… встретить кого-нибудь интересного или опасного, но в руках у меня была сумка, в ней заботливо упакованная коробка, и я выбрал известный путь — мимо черным-чёрного светофора вниз, через сквер и вверх по лестнице, мимо рынка — домой.
В Чаловском саду всё ещё работал фонтан, последние жёлтые листья крутились в зеленоватой пене. Кроме них в воде мелькало ещё что-то, я подошёл ближе… Хрустнул орех под моим ботинком.
Город поиграл со мной в вечность на втором же шаге. Мелькнули глинистые склоны яра, дереза, сосны. Потом тропки окрепли, проступили просеками и колеями, битым шляхом, затем явилась брусчатка, тротуары из жёлтого кирпича. Поднялись этажами дома, в два и три ряда. Далеко-далеко, играя звонкой медью, запела труба… И колокол откликнулся, так радостно и беспечально, а река молчала, и гуси не тревожили покой границы снов. Закаты и восходы пронеслись беззвучно, а с ними липы и каштаны, герань и сирень, пасти подъездов, неметенные аллеи, фасады и ограды, раскрасневшиеся от осеннего виноградия. Пахнуло сундучно, но не затхло: мелом, пыльным бархатом, свежей выпечкой и добрым холстом и ещё чем-то сладостным: глазурью с ромовой бабы — немного сказочно и провинциально одновременно. Духота и прохлада, сырость погребная и полуденный жар. И яблочный дух, и флоксы, и солнечные пятна по аллейке — ничего не враньё, все по-настоящему, никак иначе — вечно.
— A ти як знаеш?[63] — спросила немолодая женщина с серой птицей на плече.
— Не скажу, — вяло ответил я, наблюдая окрестный город.
— Либонь, хтiв глянутu у поточок?[64] — поинтересовалась она и плотнее укутала плечи и голову чёрной шалью.
— Й спалити лавровый листочок, — грустно сказал я. — От тiльки не цвiтe вже лавр, й поточок всох.
— Ця iстина не край, — ответила она. — Обiйстя, кров й притулок бувають ще на наиiм шлясi, хоча й нечасто. Може, все ж подивишся у воду?
— Нема що дати, й що запитати… — сознался я. — Iншим разом все можливо[65].
— Глупым словам — глупое ухо, — сказала птица презрительно.
— У вас недобрий авгур, — заметил я хозяйке этой серости. — Нельзя же так, с напрыга. Время и место ведь… Ты, смотрю, забыла их совсем, — обратился к пернатой я. — Вид твой мне знаком, приду — раскрошу, так и знай.
— Не кожен день бува iнший раз[66], — раздумчиво сказала женщина и посмотрела на меня очень синими глазами, пронзительно.
— Добре, хай буде, — согласился я. — Дам дещицю, трохи взнаю — так?
— Хм… — сказала женщина. — Toбi, синку, треба щастя, бо наук moбi замало[67].
— От, свята правда, — обрадовался я. — Вчиш його вчиш… а все не те. Самi ciнуси, префiкси та котангенс… — И я подошёл к источнику, на самом деле фонтану посередине сквера. — Як жеж його?[68] А… хакс пакс гракс, — сказал я и перевернул руку над водой. С ладони в источник упал ключ, тот самый, от Шоколадницы из Бреслау.
И метнулось ко мне из вод тёмных и весёлых нечто красное, круглое, мелкое.
— Гракс! — не выдержала серая птица. — Позорное шутовство! Фиглярство! Пст!
— Смотри, кто у меня тут, — ответил я. — Мышь! Хочешь? Ешь…
Хищница не выдержала, потопталась по плечу женщины, затем развернула крылья, перескочила на руку и оттуда атаковала шустро улепетывающего в листья красного зверька.
— Постой! — кричала птица, яростно щёлкая клювом. — Стой, дрянь! Остановись, волею высших! Должна съесть тебя!
— Отстань, чучело! — храбро отвечала мышь, пошуршала и скрылась.
Осовевшее пернатое яростно запрыгало по возвращающимся в нынешний, катящийся к вечеру день, плитам на аллее.
— Я запомнила тебя! — ухала сова. — Я запомнила твою… твоё… твой хвост! Ухух!
65
— И сжечь лавровый листочек […] — Вот только не цветет уже лавр, и источник иссяк.
— Это истина не окончательная […] — Подворье, крыша и приют ещё бывают на нашей дороге, хотя и не часто. Может, все-таки посмотришь в воду?
— Нечего дать, нечего спросить… […] — В другой раз всё возможно.
67
— Хорошо, пусть будет. […] — Пожертвую немного и узнаю что-то, так?
— Тебе, сыночек, надо счастья, потому что наук тебе маловато.
68
— Вот святая правда. […] Учишь его, учишь… а всё не то. Одни синусы, приставки и котангенс… […] — Как же его?