– Загляни! Загляни в его еженедельник за девять месяцев до своего рождения! Загляни и узнай, кого он тогда клеил…
Шурша юбками, Пенни каталась по плитам. Она прямо чувствовала, как по венам скачут наноботы. Вот бы распороть себе артерии и слить зараженную кровь! Проклятые киберблохи уже не дадут спокойной жизни, от них никогда не избавиться. Максвелловские микропалачи бодро жевали ее изнутри, заливая болью с головы до пят.
Баба меж тем умирала с переломленной шеей. Два столетия отдав сексуальному просветительству пилигримов, она испускала дух в тисках лучшего ученика. Проталкивая слова сквозь раздавленное горло, старуха бурчала:
– Дитя, ты должна ретранслировать его энергию! Пропусти ее через себя и возверни, многократно умножив! Говорю тебе: зеркала не обгорают даже на самом солнцепеке…
Чтобы вытеснить ложное удовольствие, Пенни сосредоточилась на своей тесно спаянной семье, на родителях и их бесхитростном лютеранстве, с теплотой вспомнила узы дружбы, что связывали ее с Моник. Мысль Пенни растеклась по всем тем замечательным вещам, которые она искренне любила. Пломбир с кремовыми прожилками. Рон Ховард. Ричард Томас. Настойчивая медитация привела к тому, что самосознание начало отбрасывать сигналы контроллера. Еще немного, и своры наноботов присмирели, поплелись вниз и сгрудились в районе почечной лоханки.
Сей же миг собор вздрогнул от дикого посвиста, что нарастал и креп, пока не превратился в сирену, вполне способную перевыть средства оповещения гражданской обороны. Сирена уступила место паровозному, а затем и пароходному гудку – настолько громкому, что мозги собравшихся едва не превратились в яичницу-болтунью. Гости схватились за головы, содрогаясь от боли в ушах.
Источником акустического удара была Пенни. Лишь слегка приглушенный фижмами и кринолинами, потрясающий звук рождался у нее в промежности. Он эхом летал между величественными стенами, сотрясая витражи, пока каменная кладка не пошла трещинами. Иерихонская труба, да и только. С потолка посыпалась цементная крошка. Наконец могучий гром грянул из-под юбок, сорвав кружевные штанишки и обдав гостей шрапнелью из блесток и жемчугов. Разлохмаченные лоскуты, оседая словно хлопушечное конфетти, открыли взглядам зиждилище и обиталище той властной силы, которой была преисполнена невеста.
А Пенни тем временем сосредоточенно подумала о собственной любви к великой Бабе, и створки вышеупомянутого зиждилища разъехались в стороны, образуя чуть ли не орудийное жерло.
И грянул залп. В соборе мигом задуло свечи.
Главный витраж вынесло как его и не было. Однако не наружу, а внутрь, осыпав праздничную толпу жалящими осколками красно-сине-зеленого стекла. Потому что украшение было разбито чем-то стремительным вроде пушечного ядра, которым пальнули со стадиона «Янки».
Горящий плевок из расплавленного каучука с батарейками метнулся сквозь узкий, но длинный неф. Словно выпущенный из великанского обреза, сей убийственный заряд угодил Максу ровнехонько под нижний край безупречно скроенной ширинки. Пылающая мина из ассортимента товаров заботы о себе познакомилась с интимными частями великого махинатора, сложив его вдвое и опрокинув навзничь.
Итак, многовековая ламия погибла.
Что до Максвелла, он был смертельно ранен оружием из собственного арсенала хайтековских средств для самоудовлетворения: фаллосом на реактивной тяге, который стартовал из очистительного костра держателей слова! Теперь из порванной промежности хлестала кровь. Тут и приглядываться не надо: Пенни сразу поняла, что гениталий больше нет. Как у персонажа из какой-то книжки Хемингуэя, которую они проходили в школе.
Наноботы перестали копошиться и вредничать. Пенни – как и прочие женщины в соборе – медленно встала на ноги, ошалело моргая. Все дамы смахнули растрепанные волосы со лба и полезли в сумочки, чтобы приступить к длительной, трудоемкой задаче восстановления макияжа. И личной жизни.
Ледяные пальцы сомкнулись вокруг щиколотки Пенни – Макс смотрел на нее умоляющими глазами. Его и без того бледная физиономия была обескровлена до бумажной белизны. Свободной рукой он залез в карман фрачного сюртука и выудил нечто вроде газетного обрывка.
– Тебе, – прошептал Макс, протягивая его Пенни.
Преклонив колено, она приняла дар. И впрямь вырезка из печатного издания. Ровнехонько тридцатилетней давности, день в день. Заметка из «Нэшнл инкуайрер», да еще с фотографией. Правда, черно-белой, зернистой и поблекшей за минувшие годы, но все равно казалось, будто смотришься в зеркало. Ее лицо, точно такая же вуаль и подвенечное платье. Светская хроника, извещение о свадьбе К. Линуса Максвелла и Фиби Брэдшоу. В комплекте с этой заметкой шла вторая, прикрепленная степлером: некролог, датированный 136 днями спустя. О безвременной кончине миссис Корни Максвелл вследствие аллергической реакции на моллюсков.
Страх распростер свою тень над сердцем Пенни. У нее самой такая же непереносимость. На первом совместном ужине в «Ше ромен» она едва не заказала суси из гребешков; хорошо еще, Макс вовремя остановил. Откуда-то он знал про ее аллергию…
– Моя жена, – пояснил он.
Там, где некогда болтались его тестикулы в компании с пенисом, Пенни видела лишь рваную рану, откуда била кровь. Та же рука, которая вручила таблоидные вырезки, сейчас протягивала вечную записную книжку. Раскрыв еженедельник на требуемой странице, Макс промолвил:
– «Подопытная номер 1148, Миртл Харриган, двадцать четвертое марта 19– года. Место: г. Шиппи, шт. Небраска…»
Мама Пенни тихонько всхлипывала, пока Максвелл зачитывал подробности их тайного свидания. Итак, однажды, а именно двадцать пять лет тому назад, уже замужняя Миртл принимала участие в благотворительной вечеринке, где торговали домашней выпечкой. Мероприятие состоялось в актовом зале местной фермерской ассоциации.
Непривычно галантным языком Максвелл зафиксировал: «Подопытная произвела удручающее впечатление, поставив меня в известность о собственной неспособности иметь детей. Как проезжий, я, по-видимому, представлял собою наиболее удобный и безопасный объект для облегчения сердца». Другими словами, одно поколение назад молодая жительница Небраски поплакалась Максу точно так же, как это сделала Пенни на их первом свидании в «Ше ромен». «Рост подопытной – сто шестьдесят восемь сантиметров, вес около пятидесяти четырех килограммов…»
В дюжине шагов от того места, где Макс сообщал обстоятельства давно минувших дней, рыдающая мама Пенни оторвала лицо от скомканных салфеток и внесла поправку:
– Нет уж, во мне было только пятьдесят один килограмм!
Умирая, Макс продолжал:
– «Я понял сердцем, что в моих силах сделать нечто большее для сей злосчастной, бесплодной женщины, нежели доставить невыносимый оргазм. Я мог дать ей ребенка, которого она столь страстно желала…»
Он сообщил, что вербальная фаза соблазнения состоялась за обсуждением тыквенного пирога. Что касается супруга означенной женщины, тот отбыл на еженедельный слет местного капитула держащих слово, и дабы убедить одинокую юную домохозяйку, не потребовалось особых усилий. Интимная часть знакомства имела место на заднем сиденье арендованного «форда», на котором и перемещался сам естествоиспытатель.
– «Когда ее кардиоритм достиг ста шестидесяти трех уд/м, – бесстрастно сообщил Макс, – я осуществил имплантирование клонозиготы в комплексе с новейшим поколением наноботов, призванных обеспечить выживание диплоида».
Всхлипывая, пеннина мама вновь настояла:
– И вообще, сто двадцать фунтов[15] я набрала только во время беременности!
Через девять месяцев родилась Пенни. Ну не чудо ли?
По страдальческому выражению лица папы она поняла, что тот ни сном ни духом. Оба родителя и понятия не имели, что сыграли определенную роль в планах Макса по репродуцированнию покойной супруги, простодушно предоставили самих себя в качестве площадки для дьявольского эксперимента. А ведь Макс мог имплантировать эмбрион в любую из женщин, с которыми имел отношения. И даже во всех без исключения.