— И что, мне его слить, кэш этот? Я ничего не понимаю, Партизан. Если я стану бабл-боем и не сниму призовые, как же мне твоего урода распотрошить? Надеюсь, ты меня щемить не будешь, если не сработает твой план, который ты мне еще не поведал, и я никому не буду должен, иначе я пас!
— Все сработает, если ты не будешь нервничать.
— Так может, не будешь томить, скажешь, как инвестор, что именно ты задумал.
— Всему свое время… Плана как такового нет. Твое дело — проиграть все, что у тебя будет с собой. Остальные фокусы — моя работа.
— Я так не согласен. Я должен иметь четкое представление, что будет после того, когда я вылечу из-за стола?
— Ты не можешь все просчитать. Даже ты не можешь. Вот что нужно усвоить. Переучивайся. У каждого своя планка и своя слабость. Твоя слабость и сила кроется в одном и том же. В любви к цифрам. У тебя вместо идола число! Я помню, что ты празднуешь каждое двадцать четвертое июня еще с 2001 года… — улыбнулся Партизан. — Fortis Fortunae — обоготворение случайности, непредвиденного стечения обстоятельств… Вот и отдайся случаю, вернее импровизации, которая обернет представившийся случай в нашу пользу.
— Ты знаешь мое число, но не знаешь причину… — признался Малевич, — 24 стало моим числом не из-за праздника римлян-земледельцев, которые не знали истинного Бога и уповали на иллюзию… Это дань уважения каторжному номеру Жана Вальжана 24601[1], вора, которого пожалел один-единственный человек, и это изменило его представление о жестокости этого мира. Но это не к тебе, ты слишком занят, чтобы читать Гюго. А у меня было время…
— Как ты тут сидел этот год? — перевел разговор в иную плоскость разговорившийся Партизан.
— У меня была козырная статья… Ты же знаешь. Никого не убиваю — хорошо играю. — Малевич понял, что Партизан в ближайшие несколько часов не скажет, что у него на уме. Не давала покоя мысль, как можно разорить «лоха», если тому надо все проиграть.
— Поэтому тебе шили 159-ю?
— Ты ж вроде сам так решил, или я не прав? В последнее время я сомневаюсь в том, что касается твоих импровизаций. Иногда мне кажется, что они и есть твой план. Как у Наполеона. Главное ввязаться в бой, а там посмотрим. Наши прежние партнеры по игре подумали, что если я выиграл один престижный турнир, а на втором до финала оставался чип-лидером, то в меня можно вкладывать, как в Сбербанк. А я человек слабый. Могу и не совладать с искушением. Какой же я мошенник? Не повезло им.
— Странно, я всегда думал, что везение — не твоя категория. Именно поэтому я и уговорил этих пострадавших вложить в тебя миллион, чтобы отправить на турнир в Лас-Вегас. Кстати, вспомни, сколько потребовалось обыграть для них лохов, чтобы они поверили, что мы не считаем своей главной мишенью именно их, — ухмыльнулся Партизан.
— И все же я сел… — констатировал Малевич.
— Хорошая работа. Миллион в год. Причем в относительном комфорте.
— Тут не поспорю. Но ты и заинтриговал… Отчего же не раскроешь детали операции. Не томи.
— Могу сказать, что тебе-счетоводу бессмысленно рассказывать план, которого по сути нет. Ты его вершитель. Каждое твое действие и каждое слово, твоя интуиция и уверенность в моей защите — в этом мой план. А еще в том, чтобы ты не только на словах, но и на деле считал фортуну псевдонимом Бога.
— С каких пор, Партизан, ты стал проповедником?
— С тех пор, как увидел дочь в коляске.
— Да уж. Станешь тут философом. Удача, Бог… С чего ему быть на нашей стороне?
— Надо в это верить. Тебе легче считать, чем верить. Пригодится и этот твой навык. Выйдешь из-за стола крайним. Сделаешь победителем нашего толстяка.
— О, я уже вижу детализацию плана. Что потом?
— Потом только импровизация и фортуна. Она слишком непредсказуема у таких, как ты. Ты утратишь интерес, если я расскажу все. А без азарта ты плохо сыграешь отведенную роль. А она главная. Я делегирую тебе и моей братве полномочия. Когда у меня были диктаторские замашки? Никогда. Все как на казачьем круге, а не единолично. Мы честные разбойники. И разве «Будь что будет!» не самый демократичный план?
— Что-то слишком много доверия. В нашей профессии это нонсенс.
— Нельзя посчитать доверие и уровень ответственности. Они либо есть, либо нет. Ты только думаешь, что можешь посчитать все. То, что собираюсь вычислить я, еще никто не считал. Порог человеческой жадности. И я уповаю на удачу. Считай, что и на этот раз нам повезет! — пообещал коллега.
— Я бы хотел воспринимать слово «считай» в прямом смысле, — поправил Малевич, махнув рукой. — Когда же наконец я расслаблюсь и просто покатаю, как порядочный фраер и повеса?! Везение не начинается так грустно. Сегодня я откинулся, и первый человек, с кем мне доводится общаться на воле — ты! Тот самый, кто подогнал мне тех зажравшихся уродов, которые не взяли с меня расписки!