Тихо, чтобы не разбудить Гильома, Тибо направился к выходу, но тут же услышал сзади полушепот адвоката:
— Поцелуй меня тыщу раз, пожалуй; сто еще, снова тыщу и сто по новой; снова тыщу, сызнова сто, не меньше. А потом, как тыщ наберется много, мы со счета собьемся — что нам в числах? Да и злюка завистник вдруг нас сглазит, разузнав, сколько было поцелуев.[3]
— Это ваш приятель Катулл? — спросил Тибо.
— Он самый, — подтвердил Гильом. — Осторожнее, Крович. Поцелуи — опасная штука. А со счета можно не только сбиться, иногда по нему приходится платить. И порой это бывает ужасно тяжело.
Ответить на это было нечего, и Тибо ушел.
Вскоре, попрощавшись с громогласной госпожой Кнутсон — «Приходите еще, господин мэр! Мы всегда рады вас видеть!», — Тибо снова оказался на улице, только на этот раз с книгой в руках.
Госпожа Кнутсон была так мила, так радовалась его приходу — и все же, услышав за спиной прощальный звон колокольчика, Тибо, к своему удивлению, пробормотал про себя: «Она не знает, кладу я сахар в кофе или нет. Даже не догадывается!» Все еще слегка покачивая головой, добрый мэр Крович начал спускаться к Коммерческой площади.
Сначала он хотел купить обещанные себе костюмы в универмаге Брауна, однако потом, подумав немного, решил, что пойдет в магазин Купфера и Кеманежича. Может быть, там дороже и выбор меньше, но зато там никогда не бывает много покупателей и можно примерить костюм, не опасаясь, что из кафе вдруг нагрянет толпа статных дам, которые на полчаса застынут на месте и станут на него глазеть, лениво стряхивая с груди крошки кекса и бессловесно обсуждая увиденное — кивками, улыбками и заговорщическими причмокиваниями. У Купфера и Кеманежича обстановка была если и не совершенно приватная, то на паноптикум, во всяком случае, походила куда меньше. А это имело для Тибо большое значение.
Шагая по Коммерческой площади, он перекладывал книгу из руки в руку, чтобы дать просохнуть влажным пятнам, которые его ладони оставляли на оберточной бумаге. Страх перед покупкой одежды жил в его сердце с детства. Он смотрел, как мама выуживает из кошелька последние монетки, чтобы купить ему брюки, или слушал, как она весь вечер вздыхает, размышляя о завтрашнем походе в обувной магазин, и его охватывало невыносимое чувство вины. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, при мысли о том, чтобы заглянуть в магазин одежды, у него пересыхало во рту и становились влажными руки. Мэр Крович с радостью потратил бы последний грош на покупки для Агаты Стопак, только бы увидеть, как она улыбается; он никогда не проходил мимо вонючего аккордеониста на Ратушной площади, не бросив монетку в его засаленную шляпу, — но такое потворство человеческой слабости, как покупка новой рубашки, повергало его в ужас, а идея приобрести два (!) новых костюма уже начинала представляться каким-то вавилонским излишеством. Однако, как и все прочие события в его жизни (за исключением некоторых событий последних нескольких дней), поход к Купферу и Кеманежичу был заранее запланирован и продуман.
Это была его система, изобретенный им способ идти по жизни, как если бы он ее знал, — или мимо нее. И сейчас, начав приводить план в исполнение, он не мог его изменить или отступить от него. Тибо Крович должен был приобрести два костюма в магазине Купфера и Кеманежича с той же неизбежностью, с какой трамвай № 17 проезжает по Соборной улице.
И точно так же, как трамвай № 17 затормозил бы, если бы на его пути вдруг оказалась Агата Стопак, так и Тибо Крович, свернув на Альбрехтовскую, замер на месте. Он увидел ее.
Агата приехала в центр рано утром и сначала убивала время, стоя у витрины зоомагазина и переглядываясь со щенками, которые сидели в коробках с опилками по другую сторону стекла. Агата завидовала им, невинным, нетребовательным, довольным жизнью и больше всего на свете желающим любить. Как это, должно быть, здорово — быть щенком, думала она: сидишь и ждешь, когда придет человек, которому ты нужен, потом уходишь с ним и начинаешь его любить. У женщины в Доте жизнь куда сложнее, даже если эта женщина хочет примерно того же, что и щенок. Агата немного печально погладила стекло пальцами и пошла дальше.
Когда ее увидел Тибо, она стояла рядом с кооперативным обувным магазином и переводила взгляд с витрины на свои ноги и обратно. Ему захотелось броситься к ней, схватить за руку, завести в магазин и купить ей все, что там продается. Ему захотелось усадить ее на красную кожаную скамеечку, достать чековую книжку, призвать одну из девушек-продавщиц и сказать: «Размер пять с половиной. Мы берем по одной штуке из всего, что у вас есть. То есть по две штуки. В смысле, по одной паре!» Ему хотелось сказать Агате: «Смотри, вот сапожки с меховой опушкой, зимой ты будешь носить их каждый день и не будешь больше приходить на работу с замерзшими ногами. А вот туфельки на высоком каблуке — ты будешь надевать их, отправляясь со мной на танцы. А посмотри на это! И на это! Да, надо еще купить подходящие по стилю сумочки». Но вместо всего этого он сказал: