Наконец, из трюма достают сундуки, и мы можем вымыться и сменить одежду. У Изабель все еще идет кровь, но она встает и одевается, хотя ее платье странно висит на ней. Ее гордый живот исчез, теперь она выглядит просто жирной и больной. Освященный пояс и реликвии паломников распакованы вместе с драгоценностями Иззи. Она без слов кладет их у подножия нашей кровати. Между нами выросла стена неловкости и молчания. Случилось что-то страшное, страшное настолько, что мы не знаем, как заговорить об этом. Она вызывает отвращение у меня, и она противна самой себе, поэтому мы молчим. Мать унесла мертвого ребенка, еще когда мы были в море, кто-то благословил маленького покойника, и его выбросили в море. Нам никто не рассказывает, а мы не спрашиваем. Я знаю, что я неправильно тащила ребенка за ноги из утробы, но я не знаю, я ли убила его. И я не знаю, что об этом думают мать или Иззи. Так или иначе, никто со мной о нем не заговаривает, а сама я никогда не заговорю об этом. От этих мыслей мой живот крутит от ужаса и отвращения, как от морской болезни.
Иззи должна находиться в своих покоях до посещения церкви, мы все должны быть заперты вместе с нею на целых шесть недель, а затем выйти, чтобы очиститься. Но традиции не предусматривают ритуала на случай рождения мертвого ребенка посреди бурного моря; все происходит не так, как принято. Джордж навещает жену, когда в салоне уже прибрано, и постель застелена чистым бельем. Она отдыхает, и он наклоняется над кроватью, чтобы поцеловать ее в бледный лоб, а сам улыбается мне.
— Я сожалею о вашей потере, — говорит он.
Она почти не смотрит на него.
— О нашей потере, — поправляет она. — Это был мальчик.
Его красивое лицо бесстрастно. Наверное, мама уже сказала ему.
— У нас будут и другие, — говорит он. Это больше походит на угрозу, чем на утешение. Он подходит к двери, как будто ему не терпится выйти из каюты. Интересно, есть ли запах у смерти и страха, может быть, он чувствует его здесь?
— Если бы мы не подвергались опасности в море, ребенок сейчас был бы жив, — с внезапной злобой говорит Иззи. — В замке Уорик у меня была бы акушерка и врач. Я бы одела свой пояс, и за меня молился бы священник. Если бы вы с отцом не поехали воевать с королем и не вернулись домой побежденными, я бы со своим ребенком была дома, и он был бы жив. — она делает паузу. Его красивое лицо по-прежнему бесстрастно. — Это ваша вина, — говорит она.
— Я слышал, что королева Елизавета снова беременна, — замечает он, словно в ответ на ее обвинения. — Боже, прошу тебя, пусть она родит еще одну девочку или мертвого мальчика. Мы должны получить сына раньше нее. Это просто неудача, но не конец. — он пытается весело улыбнуться. — Это не конец, — повторяет Джордж и выходит.
Изабель смотрит на меня, ее лицо бледно.
— Это конец для моего ребенка, — тихо произносит она. — Для него больше ничего не будет.
Никто не понимает, что происходит, но отец, несмотря на то, что мы остались без крова и живем на корабле в устье Сены, странно весел. Его военный флот выходит из Саутгемптона и присоединяется к нам, он снова получает свою армию и принимает под свое командование огромный корабль «Тринити». Он постоянно отправляет сообщения Людовику Французскому,[18] но не рассказывает нам, что он планирует. Отец заказывает себе новую одежду во французском стиле, бархатная шляпа украшает его густые каштановые волосы. Мы переезжаем в Валонь, пока флот в Барфлере готовится ко вторжению в Англию. Изабель в молчании бродит по комнатам. Ей с Джорджем предоставлены красивые покои на верхнем этаже замка, но она избегает его. Большую часть дня она проводит вместе со мной в комнате матери, где мы открываем окна для свежего воздуха и закрываем ставни от солнца, а потом молча сидим в теплом сумраке. Стоит жара, и Изабель совсем раскисла. Она постоянно жалуется на головную боль и усталость, даже по утрам, едва проснувшись. Когда она не может понять моего вопроса, она качает головой, и ее глаза наполняются слезами. Мы сидим рядом на каменном подоконнике в большой комнате, смотрим на реку и зеленые поля за ней, и ни одна из нас не может понять, в каком мире мы очутились. Мы никогда не говорим о ребенке, которого унесла наша мать. Мы не говорим о буре, море и ветре. Мы вообще не разговариваем. Мы проводим все время в молчании, потому что нам нет нужды говорить.