Поскольку король до сих пор воспитывался и опекался достойно и честно, но все ещё нуждается в уходе с большой заботой и усердием, по этой причине мы считаем и просим, чтобы сеньор и мадам де Божё продолжали в этих обстоятельствах то, что они хорошо делали, и чтобы они заботливо опекали персону короля и управляли его делами[53].
Однако супруги де Божё, желая удовлетворить и герцога Орлеанского, предложили формулировку, со ссылкой на завещание Людовика XI, как фактор легитимности и преемственности:
Чтобы монсеньор и дама де Божё были близки к королю, как они были до сих пор, и как приказали покойный король и покойная королева[54].
Таким образом, Генеральные Штаты стали настоящей процедурой легитимации Анны и её мужа, которые теперь официально являлись членами правительства, благодаря порученной им опеке над королем и присутствию Пьера в Совете. Конечно, оставалась некоторая смысловая и юридическая неясность относительно их роли и характера их политической власти, но достигнутая ситуация была гораздо предпочтительнее регентства, осуществляемого герцогом Орлеанским. Обладание властью с неопределенными рамками преследовало сразу несколько целей. Ордонансы Карла V и Карла VI о регентстве были соблюдены, ведь выбор Пьера де Божё в качестве регента нарушил бы их положения, а назначение Анны выглядело бы ещё более нелепо, поскольку в качестве опекунов детей короля Франции упоминались только королевы. Наконец, это решение позволило подчеркнуть уникальность фигуры короля, столпа монархии, и продолжить работу по централизации государства, начатую при Людовике XI.
С этого момента перед Анной и Пьером открылись совершенно новые перспективы, поскольку их деятельность больше не сводилась к управлению повседневными делами, а была направлена на то, чтобы сохранить власть и финансировать войну, начавшуюся в конце 1484 года.
Глава 3.
Анна и война
1485–1488
Традиционно считалось, что добрый и мудрый король обязан ради общего блага сохранять мир в своём королевстве. Анна, как и её отец, была приверженцем мира. Её политика была направлена на достижение нескольких целей: защита прав короны, служение королю и сохранение собственной власти. Однако последняя цель была настолько спорной, что с конца 1484 года принцесса стала женщиной ведущей войну, поскольку в королевстве вспыхнул мятеж организованный партией принцев.
Людовик Орлеанский и начало войны
Вернёмся немного назад к закрытию Генеральных Штатов в Туре весной 1484 года, когда ни один принц ещё не осмеливался взяться за оружие. До конца 1484 года противостоящие партии ещё пытались уладить дело миром. В этой ситуации принцесса Анна, безусловно, обладала преимуществом из-за того, что была близка к королю и, как следствие, могла опереться на королевскую армию, если в ней возникнет необходимость. Однако, бывший в то время губернатором Парижа, герцог Орлеанский и его сторонники регулярно участвовали в работе различных правительственных органов, таких как королевский Совет, Парижский Парламент и муниципалитет Отель-де-Виль. Ален Бушар утверждает, что принцесса Анна была возмущена тем, что герцог Орлеанский набирает сторонников среди власть имущих, и тайно приняла решение устранить его физически[55]. Клод де Сейсель считает, что Людовик Орлеанский "сильно поссорился с мадам Анной Французской", вплоть до того, что решил "взяться за оружие"[56], то есть начал против неё войну. Предполагаемая попытка захватить или даже убить герцога, стала предлогом для его бегства. В сопровождении Дюнуа и Гийома Пота, одного из своих ближайших советников, он ускакал верхом на муле в Верней-сюр-Авр, а затем добрался до Алансона, где был принят герцогом Рене. Там Людовик, для организации сопротивления новому правительству, устроил встречу с графом Ангулемским, герцогом Бурбонским и сеньором д'Альбре.
Нет никакой уверенности в том, что заговор с целью его устранения действительно имел место. С другой стороны, утверждение, что нападение действительно могло произойти, служило аргументом в пользу легитимности Людовика Орлеанского и оправдывало его разрыв с королем и двором. Все было основано на фальши и скрытности, которые являются частью любой политической игры. Согласно "правила о разнице между словом и делом", настоящему искусству выживания и поведения в обществе конца XV века, то, что было очевидно для всех, не обязательно должно было быть таковым на самом деле[57].