Джорджи шевельнулась, и он поспешно отвел глаза, не чувствуя в себе сил сейчас встретиться с ней взглядом, — ведь если это окажется взгляд собственницы, он ее возненавидит! Что такое она говорит? Что она шепчет?
— Реджи!
Его тело сотряс малярийный озноб. Реджи! Боже великий! От блуда и прочих смертных грехов…
— Что, милая?
— Реджи, это же дурно, грешно… Мы одинаково виноваты, но… — Ее голос стал вкрадчивым до святости. — Вот если бы у нас было право…
Перфлит растворился в панике. Рассудок и хитроумие сдались врагу. Он утратил дар речи и способность соображать. Жениться на Джорджи! Таинство брака долженствует… О Бог, о Монреаль! Выручите меня, Парки, и больше никогда, никогда…
— Ведь правда, Реджи?
Так или иначе, но заткнуть ей рот необходимо! В отчаянии, преодолев прилив удивительно острого отвращения, он ее поцеловал. Во всяком случае, целуясь, она уже не может вздыхать «Реджи!», точно какая-нибудь героиня Мари Корелли. Жаль, что поцелуй — не кляп.
Джорджи высвободилась и попыталась заглянуть ему в глаза. Обойдется! Со спартанской стойкостью он устремил взгляд на догорающие головни. Несколько секунд она сохраняла полную неподвижность, потом резко встала. Вздох облегчения, вырвавшийся из недр мистера Перфлита, был непритворен, но неучтив. Он озабоченно попробовал размять затекшие ноги. Джорджи неловко надела шляпу. Перфлит заметил, что руки у нее дрожат, а лицо такое, словно она вот-вот расплачется. Перфлит ожесточил свое сердце. Освободившись от тяжелого физического бремени, он почувствовал себя много увереннее, почти хозяином положения. Отпускать ее в таком состоянии нельзя! Да и вообще всегда лучше избегать сцен.
— Посидите еще! — сказал он с притворным радушием.
— Мне пора, — глухо ответила Джорджи. — Я…
И, к величайшему расстройству Перфлита, она заплакала — не театрально, не демонстративно, а просто залилась слезами, иногда по-детски всхлипывая. Перфлит оказался перед неразрешимой дилеммой. Добродушие сенсуалиста боролось в нем с эгоизмом. Чувствовать себя причиной этих детских слез было жутко, но способ их осушить казался куда более жутким. Перфлит женат! И женат на Джорджи Смизерс, невежественной дурочке, потомственной любительнице лисьей травли! Что за потешные Gütterdémmerung![18]
— Послушайте! — забормотал он. — Не надо! Ну, пожалуйста… Я дико сожалею. Какое ужасное фиаско. Знать бы мне, что вы…
Джорджи печально высморкалась в сырой платочек, который еще никогда не выглядел таким маленьким, бесполезным, никчемным. С усилием она собрала в кулак весь свой стоицизм.
— Ничего. Не беспокойтесь. Пустяки. Сейчас все пройдет.
Перфлит шагнул к ней, словно собираясь обнять ее за плечи.
— Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне, — сказала она, и у него недостало смелости поступить наперекор.
Джорджи еще раз высморкалась, жалко шмыгнув носом.
— Ну вот! — произнесла она с фальшивой бодростью медицинской сестры. — Все и кончилось. Прошу прощения. Я совсем не хотела…
— Это я должен просить и прошу у вас прощения. Мне и в голову не приходило. Нет-нет, погодите! Я вас так не отпущу. Вдруг кто-нибудь заметит, что вы… Садитесь же, садитесь!
Он насильно усадил ее в кресло и трясущейся рукой налил ей рюмку хереса. Затем поднял штору и приоткрыл окно. Дождь превратился в туманную изморось, и в комнату ворвалась трель дрозда. Ее звонкость была равнодушной и бесчеловечной, точно ледяной кристалл, преобразившийся в звук. Эта прозрачная чистота и полное отсутствие какого бы то ни было чувства словно претворили то, что произошло, в смутную фантазию.
— Этот дрозд прелестен, — заметил Перфлит с притворным спокойствием. — Что за холодный комментарий к поэтической школе птиц и пива, как вам кажется?
— Да, — ответила Джорджи, которой ничего не казалось, тем более что она впервые услышала про такую школу.