— ...Глубина — тростник и четыре локтя!.. Глубина — тростник и пять локтей!..
Мелодичные крики вперёдсмотрящих, доносившиеся с носа, звучали как лейтмотив знакомой музыки корабля, идущего под парусом. Поскрипывали доски, пели натянутые канаты, у бортов мягко шипела вода. Прямо около его локтя ритмично взвизгивали крепления огромного руля; высоко над головой торчал рудерпост[109], рулевые тяги со скрипом тёрлись о коровьи рога, заменявшие блоки. Около румпеля спиной к Тоту сидел на корточках рулевой и негромко насвистывал.
Это был последний этап долгого странного путешествия. Оно длилось столько, что казалось бесконечным, и даже думать о его завершении было дико. Трудно было припомнить время, предшествовавшее этому странствию. Белый осел, верхом на котором он покинул Вавилон, теперь казался Тоту видением из давнего сна. Действительно, не месяцы — годы прошли с тех пор, когда он рассматривал из-за дергающихся белых ушей однообразные просторы пустыни, где наутро взгляду открывались те же пейзажи, что и накануне: барханы, камни, небо и летящий песок — где при виде голого камня или отдалённой пальмы с ужасающей ясностью оживали старые потускневшие воспоминания о страхе и бородатых наездниках. Но пустыня всё же закончилась и сменилась горами, а горы сменил город, именовавшийся Кадеш[110], стоявший на реке Оронт; вдруг на пути стали попадаться телеги, люди, дома и женщины в странных подпоясанных рубахах с капюшонами, с волосами, светлыми прядями ниспадающими на спины.
Кадеш пребывал под властью Египта, сказал Нехси. Давным-давно Великий Тутмос, дедушка Тота, завоевал его жителей. Они познали мощь фараона, согнули свои выи и вознесли хвалу Черной Земле, радуясь удаче, сделавшей их слугами Сильного Быка.
Тот не видел никаких склонённых вый и не слышал никакой хвалы. Он видел только непроницаемые глаза под капюшонами и чувствовал взгляды, упиравшиеся ему в спину. Эго было очень неприятно.
Однако он не говорил об этом с Нехси — и ни о чём другом тоже. Однажды, ещё в начале путешествия, он, волнуясь, собрал все свои отрывочные воспоминания об этом египтянине и задал Нехси вопрос, который неизменно пребывал в его мыслях и тревожил сердце:
— Вы знаете Яхмоса?
Сначала Нехси не мог вспомнить о нём, а может быть, только говорил, что не может.
— Это старик, — с тревогой сказал Тот, — очень старый, он воин.
— Ах, этот Яхмос, — в конце концов сказал Нехси. — Он был воспитателем царевны, когда та была маленькой. Сейчас это звание у благородного Сенмута. Я уже несколько лет не видел старого Яхмоса.
— Но он ещё жив? — волнуясь, продолжил свои расспросы Тот.
— Я действительно не могу ничего вам сказать, Ваше Высочество, — отрезал Нехси.
Тот молча рассматривал его, пытаясь догадаться, не солгал ли он ему, и чувствуя, как у его ног разверзается новая ужасная пропасть. Он отвернулся от вежливого непроницаемого лица вельможи и ушёл в свой шатёр. С тех пор он никого ни о чём не спрашивал.
После Кадеша им опять пришлось карабкаться по высоким суровым горам. Дорога, извиваясь, вела их через безмолвные кедровые леса, поднималась наверх, где люди жадно хватали ртами воздух, опускалась в глубокие скалистые ущелья, на дне которых шумели холодные ручейки. Наконец местность стала ровной, они вышли на широкую коричневую равнину и попали в Арвад[111], лежавший на берегу Средиземного моря в земле Дахи.
В Арваде с Тотом случилась странная вещь. Следуя за Нехси по кишащему народом рынку, он увидел табунок ослов и гору клади, сваленную близ кучки людей пустыни с завязанными лицами. Они готовили караван к отправлению. И вдруг в его памяти возник чёткий образ рослой молчаливой чёрной женщины, выпускающей его руку из своей большой розовой, как древесина пальмы, ладони и торопливо уходящей от него через толпу прохожих, торговцев и ослов, скрывающейся с его глаз, оставляющей его в слезах и в одиночестве. Её звали Ахби — ненавистное имя тоже сразу выплыло из глубин памяти.
109