Но боги! Этот разговор о Вавилонии...
Обеспокоенная, она встала и сошла с лестницы. Пришла пора переодеться для вечерней трапезы; Исет уже стояла в воротах и звала Тота. Нефер унесла нянька. Ненни будет ждать её. К вечеру ему стало лучше, настолько лучше, что он смог пообедать с ней в саду близ своей спальни.
Она медленно шла по дорожке, но, увидев Тота, с тревогой в глазах бежавшего к ней по лужайке, отвлеклась от своих раздумий.
— Подойди ко мне, малыш, — сказала она.
Он радостно подбежал к царице, и та против воли рассмеялась.
— Ах в каком жалком виде оказывается к вечеру твоя чистая шенти. — Она покачала головой, глядя на испачканную прудовым илом набедренную повязку, намотанную на его крепкие бедра, затем, поддавшись внезапному порыву, склонилась и обняла его. Мальчик тоже обнял её с любовью, которая согрела ей сердце.
— Госпожа Шесу, вы больше не сердитесь? — прошептал он.
— Конечно, нет. Я и не сердилась.
«Так будет обнимать меня мой собственный маленький сын», — подумала она, улыбаясь в преданные глаза мальчика.
— Теперь иди и будь хорошим мальчиком.
С удовольствием глядя на сияющее лицо Тота, она следила, как он вприпрыжку мчался к поджидавшей его в воротах фигуре, и с полным безразличием встретила исполненный вечной враждебности взгляд Исет. Впервые после того, как она увидела крошечного новорождённого младенца, прижимавшегося к материнской груди, её симпатия к нему не боролась с ненавистью.
Вавилония... В этой земле была река, текущая в неправильную сторону[87]. Об этом когда-то рассказывал её отец. Преследуя гиксосов, он пришёл на её берег... но ведь все знали, что он стёр гиксосов с лица земли. Она не знала наверняка, существовала ли на самом деле такая земля; возможно, это было другое название далёкого края мира.
Вслед за Тотом и его матерью она вышла из ворот во внутренний двор, радуясь, что об ужасном плане Сенмута можно не думать.
ГЛАВА 7
В Египте заканчивалась весна. Река неторопливо вошла в берега, жара усилилась. Начался пятидесятидневный период хамсина — горячий, сухой и резкий южный ветер, прилетавший из нубийских пустынь, поднимал в воздух песчаные вихри, сёк лица, шеи и сощуренные веки. Остатки урожая были собраны, поля лежали выжженные и безжизненные, по ним во все стороны разбегались огромные трещины глубиной в десять футов, настолько широкие, что в них мог провалиться человек. Пятьдесят дней бушевали ветры; пришедшая им на смену безветренная жара навалилась на землю; людей при взгляде на реку охватывала тревога. День за днём вода спадала, день за днём острова, как спины бегемотов, всё выше поднимались над водой. В конце концов движение судов прекратилось, недоступные пристани нелепо возвышались над бурлящим глинистым потоком; могучая река обратилась в красно-коричневую струйку. Последние капли крови медленно вытекали из изрубленного тела бога. Осирис был мёртв.
За время его отсутствия Египет согнулся от тягот. Женщины в горе обрезали волосы, пересохшие лодки лежали на обнажившихся отмелях; ничего нельзя было сделать. Рыбаки собирались у затонов и бесцельно стояли, громко разговаривая друг с другом и поглядывая на глинистый поток. Осирис умирал ежегодно, и память подсказывала им, что каждый год он восставал из мёртвых в животворящем торжествующем наводнении, чтобы напитать заждавшуюся землю; но воспоминаниям противоречила ежедневно стоявшая перед их глазами картина. Они хотели, чтобы ожидание закончилось и чтобы бог поскорее восстал из мёртвых.
На рынках происходило больше скандалов, чем обычно. Ссоры возникали в винных лавках и в кривых улочках, моментально вспыхивая из беспокойства, подспудно тлевшего в каждой груди. Часть беспокойства вызывалась слухами, просачивавшимися из дворца, — тревожными слухами, что с Добрым Богом всё происходит не так, как следует. Говорили, что в этом году он очень плохо переносил жару, что лихорадка на долгие дни приковывает его к ложу; тихими взволнованными голосами говорили, что даже между приступами лихорадки он ведёт себя очень непонятно.
87