Это было естественно.
Бару знал это. Тревога, беспокойство, отчаяние — таково было настроение, преобладавшее в мыслях царя. В Египте, как приходилось слышать звездочёту, царь был богом, советовался с другими богами, пользовался их поддержкой и был допущен ко всем их тайным планам. Было бы удивительно, с сомнением подумал старик, если бы это оказалось правдой. В Вавилоне царь был всего лишь жалким несчастным смертным, подобным остальным людям, и отличался от них только тем, что должен был нести непосильное для смертных бремя. Неудивительно, что его мучили беспричинные опасения...
В последнее время царя терзало невероятное множество подобных опасений, и бару не мог развеять их. Кто-то вкладывал эти мысли в его голову, и царь каждый раз верил, посылал панические сообщения придворному звездочёту и в ответ получал только правду — что всё учтено и знаки благоприятны. Сколько времени пройдёт, прежде чем он перестанет верить правдивым донесениям и в гневе прогонит своего звездочёта? Ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы произошла хоть небольшая неприятность, которую бару не сможет предсказать.
По телу старика пробежала дрожь, как будто холодные пальцы притронулись к его шее. Мелкие неприятности случались всё время, непредсказанные и непредсказуемые. Ни один человек не смог бы прочесть каждое намерение богов, хоть бы все глаза проглядел, рассматривая звёзды. Боги делали то, что хотели; люди, будь они звездочёты или цари, могли только пытаться разгадывать их загадки. «А что, если я ошибся?» — думал бару.
Те, кого царь изгонял, приговаривались к смерти без погребения; а тени непогребённых обречены навсегда скитаться без отдыха, терзая всё живое. Но разве станет царь, а тем более боги, думать об этом? Почему кто-то должен беспокоиться о жалком призраке старика, который все свои годы пытался прожить в послушании и избежать такого исхода?
Плечи звездочёта ссутулились; он вздохнул, тяжело опершись на балюстраду. Человек мог бороться, если хотел, но каков же его удел? Не небеса, которые принадлежат богам. Земля с её наводнениями, бедствиями, роящимися демонами и одинаково предающими смертными и богами — таков жребий человека, пока он живёт. А когда умирает — стенания во мраке подземного мира под охраной демонов болезни и мора, одежда из перьев, для еды — пыль, для питья — грязь. В конце жизни и звездочёта, и царя ждёт одно и то же мрачное крушение.
«...Дни простого человека сосчитаны, что бы он ни сделал, он — всего лишь ветер...»
Звездочёт медленно кивнул, когда на ум пришли знакомые слова. Так давным-давно говорил великий герой Гильгамеш[96]... и каждый смертный приходил к таким же мыслям, находил их в своём сердце прежде, чем расстаться с жизнью, будь он царевич или раб.
Старик выпрямился. Стоя на втором ярусе Этеменанки, он видел, как далеко внизу к алтарю перед основанием башни сползаются фигурки. Жрец, подгоняемый какими-то нетерпеливыми обеспокоенными смертными, торопился совершить жертвоприношение, чтобы прочесть предзнаменования по печени животного. Звездочёт видел овцу, вырывавшуюся из рук прислужников. Всем своим сердцем он желал предсказателю хороших предзнаменований, которые позволят получить хотя бы короткую передышку в том отчаянии, которое было их общим уделом.
Бросив короткий взгляд на одинокую планету, всё ещё висевшую в розовом небе, он продолжил долгий спуск к земле.
Внизу, во дворе, жрец ставил перед алтарём жаровню, тревожно поглядывая на разгорающийся восток. Торопливым жестом он указывал, чтобы позади жаровни поставили стол, на него — четыре фляги сезамового вина[97], три дюжины лепёшек и два блюда, одно из которых было заполнено маслом и мёдом, а другое солью. Около него стоял дергавшийся от волнения жертвователь; его глаза тоже были устремлены на небо, пылающее рассветным огнём, где в любой миг мог появиться владыка Шамаш. Прислужники быстро положили в жаровню несколько поленьев, укрепили рядом факел и отступили назад. Наступил краткий миг, когда все смотрели на восток.
Над горизонтом появилось солнце.
Взмахнув рукой, жрец посыпал жаровню солью и схватился за дрожащего жертвователя.
— Позволь твоему слуге в этот утренний час принести жертву твоему высочайшему величеству! — выкрикнул он высоким ясным голосом.
Брыкающуюся и блеющую овцу подтащили к алтарю; нож вонзился, овца дёрнулась один раз и замерла. Жертвователь-торговец упал на колени; он не решался обращаться к богу, но беззвучно бормотал обещания осыпать храм дарами, если предзнаменования окажутся благоприятными. Жрец и его прислужники в молчании разделывали овцу, залах крови заполнил окружающий воздух.
96
97