Он писал: «Внимай речам матери твоей, как речам бога». В его сознании возник образ Нанаи, его приёмной матери, зазвучал её насмешливый голос. Когда он написал: «Чти старшего брата твоего. Не гневи сердца старшей сестры твоей», Нанаи сменило высокомерное лицо брата Эгиби, затем появилась сонно моргающая замужняя сестра Или-имди; оба смотрели на него свысока и грозили пальцем. Он состроил им озабоченную гримасу и продолжил свои труды. Эти призывы к повиновению были совсем не новы для него; он так часто слышал их от каждого члена усыновившей его семьи, что мог, не переводя дыхания, отбарабанить с дюжину однообразных фраз. Но запись на табличку была достаточно новой задачей, требовавшей всего его внимания, и поэтому он покусывал кончик языка в надежде, что это поможет лучше справиться с делом.
Завершив третью фразу, он со вздохом выпрямился и потряс сжимавшей стало рукой, сравнивая мелкие клиновидные значки на поверхности глиняной таблички с образцом, который написал на её обороте учитель. Написанное его рукой выглядело несколько неопрятно, но на этот раз он всё сделал правильно... Нет, вот тут, в слове «брат», он немножко соврал в маленьком клинышке последнего слога. Осторожно счистив ошибку кончиком стала, он начал было исправлять слово, но вдруг остановился и, нахмурившись, посмотрел на острие тростинки. Сняв с широкого ремня нож, он тщательно заострил конец стала и снова попробовал его на глине. Да, заметно лучше! Теперь клинья стали ясными и точными, почти такими же, как пропись писца Инацила. Вдохновлённый успехом, Тот опять склонился над табличкой.
«Рабочие без старшего — что воды без надсмотрщика канала... Посему довлеет тебе быть послушным поучающему и следовать его воле».
На табличку легла тень, и, подняв глаза, он увидел склонившегося над ним писца Инацила.
— Очень хорошо, — одобрительно кивнул учитель, и Тот зарделся от удовольствия. — Ты очень тесно насажал клинья здесь, — длинный указательный палец коснулся глины, — и неправильно написал значок для «говорить» — в нём три наклонных клинышка, а не два... но в общем очень хорошо. Когда ты станешь постарше, я скажу, что ты готов изучать историю о Гильгамеше, но она трудная.
— Я большой, господин, — выпалил Тот. — Мне уже одиннадцать.
— Одиннадцать? — Инацил удивлённо вздёрнул брови и взглянул на Тота. — На вид тебе не больше девяти.
Удовольствие оказалось испорченным; Тот сделал постное лицо. Он отлично знал, как отвечать на такие замечания, но, к сожалению, нельзя было ткнуть учителя носом в пыль, как он поступал со школьными товарищами. Очевидно, писец почувствовал, что наступил мальчику на больную мозоль, и быстро продолжил:
— Не важно, мы, так или иначе, можем завтра попробовать заняться Гильгамешем. Можно быть ростом с Этеменанки, а ума не иметь вовсе. К тому же хвои уши говорят в твою пользу. Напомни мне твоё имя, мальчик. Тот? Дот?
— Тот, — привычно ответил мальчик. Учитель не мог запомнить имени ни одного из своих учеников, как бы часто ему ни напоминали.
— Ах да. Ты сын гончара Ибхи-Адада, не так ли?
— Да, господин. — Как обычно, Тот счёл нужным добавить: — Его приёмный сын, — и, как обычно, удивился, почему он единственный во всём Вавилоне должен стыдиться того, что не знал ни отца, ни матери.
Брови Инацила снова взлетели.
— Приёмный? И всё-таки ты учишься на писца, а не на гончара?
— Меня взяли не в ученики, господин, — не без гордости объяснил Тот, ожидавший этого вопроса.
«Хоть это, по крайней мере, у меня есть», — подумал он, когда писец кивнул и пошёл дальше, оставив его наедине с работой. Усыновление было распространено в Вавилоне; чаще всего детей брали для того, чтобы они в дальнейшем помогали отчиму в торговле. Тот был пасынком совершенно иного сорта, как ему ясно дала понять его мачеха Нанаи. Давным-давно, когда караванщики привели его к дому гончара, они дали в придачу к нему изрядное количество серебра для того, чтобы его включили в число наследников, словно законного сына Ибхи-Адада.
— Тебя мне послал мудрый владыка Эа[100], — частенько говорил ему гончар, и Тот готов был с этим согласиться: настолько всё хорошо складывалось, как кусочки головоломки. До его появления Ибхи-Адад безвылазно сидел в долгах. В отчаянии он написал послание своей покровительнице — богине Нисабе[101], умоляя её пойти к великому богу Мардуку, чтобы тот ради её просьбы пошёл к своему ещё более великому отцу — Эа Удалённому и Мудрому. И смотрите, всего через пять дней пришли караванщики с Тотом и серебром, которого хватило, чтобы оплатить все долги Ибхи-Адада. Наверно, так богиня Нисаба ответила на его мольбу о помощи.