Страшно стало Эрмэчину. Хотел он встать, а торбаса не пускают его. Вспомнил тогда, что старик велел ждать.
Когда спустились все таньги на лед, поднялся Эрмэчин, стал камни, подаренные стариком, кидать. Совсем о страхе забыл. А тут еще налетел Северный Ветер. Стал он чудовищ в спину толкать. Скользят они, падают на лед, а Эрмэчин все кидает камни. Скоро, все озеро врагами убитыми покрылось. Поймал тогда Эрмэчин главного и нож старика ему показал. Испугался тот, задрожал. Стал просить Эрмэчина:
— Отдай мне этот нож. Потерял я свой во время боя. Нечем теперь мясо резать. Я тебе за него целое стадо оленей пригоню.
А Эрмэчин не соглашается.
— Не надо мне твоих оленей, — говорит, — я тебе нож так отдам, покажи только, где мои родичи живут.
Обрадовался таньг. «Вот хорошо! — думает. — Обманул я глупого. Скоро убью его». А Эрмэчину сказал:
— Пойдем, покажу тебе дорогу к родичам.
Хотел Эрмэчин вперед идти, а торбаса назад поворачивают.
Вспомнил он, что одежду таньгов в прорубь бросить забыл. И хорошо, что вспомнил. Таньги уже оживать стали. Не простая одежда у них была, возвращала она им жизнь. Собрал Эрмэчин всю одежду и в прорубь бросил. И тогда увидел, что все таньги в мертвых песцов превратились.
Эрмэчин снял с них шкуры и понес, а главного таньга ремнем привязал, чтоб не убежал. Так на большую гору они поднялись. Оттуда показал таньг широкое озеро по другую сторону горы. На берегу его стойбище большое.
— Вот стойбище твоего отца, — сказал таньг. — Я свое слово выполнил. Теперь выполни ты: отдай мне нож.
Эрмэчин засмеялся:
— Подожди, сначала посмотрю, крепкий ли он. Стыдно мужчине плохой нож дарить.
Сказал так и стал нож гнуть.
Таньг завыл, заметался, стал снег зубами хватать, в песца превратился.
Сломал Эрмэчин нож, раскидал куски его в разные стороны. Смотрит, а у ног его мертвый песец лежит. Содрал Эрмэчин шкуру с песца, вместе с другими связал ее и спустился к озеру. Там сел он у проруби. Кету караулить стал. Через некоторое время вытащил он большую рыбину, достал из ее живота икру и смазал свое лицо. Хотел Эрмэчин узнать, как его, некрасивого, в стойбище примут. Потом спрятал он шкуры песцов под снегом и пошел ярангу отца искать.
Все стойбище прошел Эрмэчин, пока не дошел, наконец, до маленькой дырявой яранги. «Плохо отец живет, — подумал он, — наверное, совсем старый стал».
Не узнали родители сына. Тогда показал он им маленький керкер[37], который мать его своими руками шила. В этом керкере нашел его старик и сохранил одежду мальчика.
Заплакала мать Эрмэчина от радости, что сын нашелся. Самым красивым показался он ей.
Ну вот. Стали они жить вместе. Эрмэчин ярангу починил, в работе отцу помогал. Легче стало старику. Задумала мать женить Эрмэчина. Но ни одна девушка не хочет в его ярангу идти. Страшное лицо у него, боятся девушки. Никак не может мать Эрмэчина найти ему невесту.
Узнал об этом Эрмэчин и пошел в ярангу к хозяину стойбища. А у хозяина стойбища десять дочерей было. У каждой лицо как луна, а самая младшая на летнее солнце похожа.
Увидели девушки Эрмэчина и убежали. Только младшая не побоялась взглянуть на него. Не испугало ее страшное лицо парня. Добрые его глаза увидела она, силу его увидела она.
Улыбнулась девушка и стала новый свадебный керкер шить себе.
Смеются над ней сестры:
— Наша красавица за этого урода замуж вздумала идти. Верно, в голове у нее мозги зайца.
Ничего не отвечает девушка. Шьет быстро, красиво; будто след хитрого песца ее шов — спрятан, не видно его совсем.
Скоро объявил отец девушки — хозяин стойбища, — чтобы оленей все готовили. Гонки будут. Кто первый придет, дорогой подарок получит.
Стали все оленей готовить, только отец Эрмэчина сидит в своей яранге, трубку курит. Нет у него оленей.
Эрмэчин просит:
— Отец, готовь нарту, на гонки поедем.
Рассердился отец:
— Глупо рыбе торбаса шить, раз она безногая. Зачем мне нарта? Разве ты не знаешь, что нет у нас оленей?
Усмехнулся Эрмэчин. Ничего не сказал отцу. Выпросил у соседа старую поломанную нарту, починил ее и стал готовиться к гонкам.
В день гонок попросил Эрмэчин отца, чтоб запряг его в нарту вместо оленя. Не хотел отец сначала, боялся, что люди смеяться будут. Уговорил его Эрмэчин. Запряг он сына, сам на нарту сел. Стали все смеяться: