– Нет нужды спрашивать, как тебе в реанимации, – произнесла она. – Скверная работа. Я там сама пару месяцев была. Чудо как отпускает, когда переводят в ПРЕДОП, не обижайся.
– Некоторые такие молодые.
– Дети. Совсем дети.
– И мы так мало можем.
– У нас лучше получается людей на куски разрывать, чем потом их склеивать, вот тебе горькая правда. – Она прислонилась к дверному косяку. – И всегда так было, мне кажется.
– В ПРЕДОПЕ у них хотя бы надежда есть, – сказала я; меня слегка тошнило после третьей затяжки. – В реанимации… большинству из них даже до операционной не дотянуть. Некоторым бы лучше…
– Не говори так! – Стрэп внезапно вышла из себя. – Все что хочешь говори, но никогда, никогда в жизни не произноси того, что сейчас собиралась сказать. Мы здесь, чтобы лечить, чтобы помочь им поправиться.
– И ты в самом деле веришь, что так лучше для всех? Что мы их латаем и отсылаем домой, невзирая на их состояние, не считаясь с тем, как ужасно будет их… существование?
– Конечно. Приходится. Иначе в чем смысл? – Ее голос снова стал привычным. – В чем, черт возьми, смысл?
Я взглянула на сильное открытое лицо и подивилась ясности ее мыслей. Ее целеустремленности. Решимости. Подумала об обожженном мальчике на угловой койке, от которого осталась одна тень, о бессмысленных страданиях капрала Дэвиса и не смогла согласиться со Стрэп. Жизнь любой ценой? Хотела бы я разделять ее пыл, но, увы, не могла. То ли потому, что считала, что есть страдание, которое нельзя вынести, то ли потому, что временами воспринимала жизнь как проклятие. Может ли смерть быть так ужасна? Разве не бывает так, что она как раз и нужна? Или я думала об этом, потому что мне в смерти было отказано? Я не могла знать наверняка.
Стрэп встала, втоптала окурок в землю пяткой.
– Идем, – радостно заявила она. – Лучше нам поужинать. Соберись – ужасы в реанимации ничто по сравнению с тем, что тут подают под видом тушеного мяса.
Когда мы вошли в столовую, в нос ударил запах еды. Он был так омерзителен, что я не понимала, как кто-то вообще может здесь сидеть, не говоря уже о том, чтобы есть клейкую массу из зловонного мяса и пересоленной подливки, которая булькала в животе.
– Хотела бы я сказать, что к этому привыкаешь, – пробормотала Стрэп, закатывая рукава, – но было бы жестоко дать тебе ложную надежду. Просто молись, чтобы посылки из дома побыстрее доходили, и, бога ради, напиши всем знакомым, кого можно уговорить прислать нам «Боврила»[13] и печенья.
Час спустя, пока мой желудок силился удержать отвратительный ужин, которому его подвергли, я быстро помылась холодной водой, сняла форму и забралась в белье под одеяло. Сил вытащить пижаму не нашлось, желания отнимать драгоценное время у сна, тоже. Оказалось, решение было мудрым. Часа не прошло, как я закрыла глаза, когда меня потрясла за плечо Китти.
– Просыпайся, Элиз! Старшая сестра говорит, все должны быть на месте через пять минут. Давай шевелись!
– Что такое? – спросонья спросила я.
Зашнуровав ботинки, я встала.
– Атака захлебнулась. К нам движется конвой санитарных машин. Боюсь, нужны все руки.
Я быстро надела форму и побежала за Стрэп. Старшая сестра Рэдклифф стояла у домика медсестер, раздавая приказы.
– Стрэппингтон, Хоксмит, в приемную палатку. Быстрее, пожалуйста.
Стрэп взглянула на меня.
– О Господи, – пробормотала она, – тебя действительно бросают сразу на глубину, старушка. Ладно. Держись и не думай, что можешь совершить чудо. Тебе это понадобится.
Она сунула мне пачку сигарет.
– Но ведь времени на перекур наверняка не будет…
– Это не тебе, гусыня, а солдатам. Им чаще всего только это и нужно. И к тому же только это ты для них и сможешь сделать.
Я собиралась пойти за ней, когда почувствовала, что на меня смотрят. Конечно, я всю жизнь провела, оглядываясь через плечо и все время ожидая, что меня могут отыскать. Так вело бы себя любое существо, за которым охотятся. Но когда я оказалась во Фландрии, я уже много лет не чувствовала, что он рядом. Что Гидеон рядом. Я относила это на счет того, что стала чаще переезжать. И не прибегала к волшебству. Каковы бы ни были причины, я, по-моему, несколько десятилетий не оказывалась в его обществе. И даже сейчас, когда я остановилась, потому что меня охватило ощущение, что кто-то внимательно на меня смотрит, я была уверена, что это по-прежнему не он. Дух был мощным, но предельно благим. Я чуть повернула голову и осмотрела толпу, суетившуюся вокруг. Вскоре я его обнаружила. Высокий, широкоплечий молодой солдат. Офицер, судя по форме. Усы пышнее, чем у большинства, глаза добрые. Он опирался на трость, но в остальном выглядел сильным и подтянутым. Стоял совершенно спокойно, глядя прямо на меня. Среди хаоса и страха он казался островком покоя. Мира. Я смотрела на него и ощущала неожиданную и смущающую тоску по дому в Уэссексе. Я озадаченно продолжала смотреть на него, то есть смотреть на то, как он на меня смотрит. В темноте с расстояния в двадцать ярдов его лицо трудно было различить. Я не думаю, что видела его, скорее, установила с ним мысленную связь. Мы стояли неподвижно, захваченные странной встречей, пока я не услышала, как Стрэп меня окликнула, и не ожила, придя в движение. Спотыкаясь, я поспешила сквозь толпу санитаров и сестер к приемному покою. Когда я оглянулась, солдата уже не было.