Когда мы добрались до Жиронды, было уже совсем темно. Я пошла по платформе, прочь от людского потока, двигавшегося к выходу. Затаившись в тени, стала ждать. Когда поток иссяк до ручейка и последние пассажиры вышли, я почувствовала, как в животе все сжимается. Арчи не было видно. Появится ли он вообще? Не обманываю ли я себя насчет искренности его чувств? А потом, внезапно, я его увидела. Он осторожно сошел с поезда, перенося вес тела на левую сторону из-за больной ноги. Он стоял на платформе один. Я вышла из темного угла, где ждала. Он увидел меня и сразу заулыбался, поспешив ко мне. На мгновение мы замерли, молча глядя друг на друга. Потом Арчи рассмеялся и предложил мне руку.
– Что ж, сестра Хоксмит, – начал он, – я диагностирую нервное возбуждение и прописываю два больших бокала лучшего местного вина, какое найдется. Что скажете?
– Отличное средство. – Я взяла его под руку и позволила повести себя в город.
– И еще, – продолжал он, – я прописываю немного великолепного cassoulet мадам Анри и чашку-другую лучшего кофе за пределами Парижа. Как думаете, пойдет это нам, немощным пациентам, на пользу?
– Думаю, прогноз благоприятный, и прием лекарства нужно повторять с небольшим интервалом.
Кафе Анри размещалось на боковой улочке рядом с небольшой площадью, представлявшей собой центр городка. Мы нырнули под навес и открыли дверь, оказавшись в мире доброжелательного тепла, света и веселья. Было понятно, что Арчи бывал здесь и раньше, поскольку мсье Анри встретил его как любимого сына и провел нас к уютному столику в углу. Кафе было почти заполнено, и нам пришлось протискиваться между других посетителей. Мсье Анри отодвинул для меня стул и с поклоном подал меню.
– Что сегодня стоит заказать, Альбер? – спросил Арчи.
Мсье открыл блокнот и облизал карандаш. Заговорил с рычащим акцентом, глотая слова.
– А, лейтенант Кармишель, я очень рекомендую cassoulet[15]. Мадам Анри сама готовила, и оно, – он изобразил на лице восторг, – magnifique![16]
– Значит, cassoulet.
Мсье Анри забрал у нас меню и удалился, выкрикнув пожилому официанту указание принести нам вина tout de suite[17].
Арчи склонился вперед.
– Надеюсь, ты не возражаешь, что я за тебя выбрал, – сказал он, понизив голос. – Дело в том, что все остальное в меню «отсутствует» с тех пор, как началась война. Боюсь, или cassoulet, или ничего. Но ты не разочаруешься. Оно всегда превосходно.
– Даже magnifique.
– Именно.
Официант принес бокалы и бутылку вина, которую открыл не без труда и поставил рядом с Арчи.
– Как ты вообще обнаружил это место? – спросила я.
– Меня привел один из наших офицеров, в мое первое увольнение. Если уж мы все равно вдали от дома, то нигде больше я оказаться бы не хотел. Тебе нравится?
Я осмотрелась. Стены были выкрашены в темно-красный цвет, но его почти скрывали викторианские картины, в основном маслом. Были местные пейзажи; были портреты, видимо, завсегдатаев, и особенно парадные – мсье и мадам Анри над дверью в кухню. Барная стойка отполирована и вытерта тысячами рукавов, пока их хозяева требовали вина, абсента или кофе. С высокого потолка по центру зала свисала впечатляющая люстра черного стекла, углы освещали парные бра. Слева от бара стояло пианино. В оконной нише помещались два стола, занятые компанией подвыпивших солдат. По их форме и акценту я заключила, что они австралийцы. Большую часть посетителей составляли солдаты, кроме немолодой пары в углу и небольшой стайки молоденьких француженок со свежими лицами, сидевших в центре и делавших вид, что не замечают откровенных восхищенных взглядов мужчин. Весь зал полнился радостным гулом, волнением и флиртом, запахом кофе, вина, одеколона и решительным ощущением joie de vivre. То была Франция, какой она казалась всегда, какой останется вечно. Все это на миллион миль отстояло от зверства, которое творилось всего в нескольких перегонах поездом отсюда. Я поняла, о чем говорила Стрэп: было бы грешно не радоваться жизни в таком месте. Возможность насладиться нормальным, дружелюбным человеческим общением действительно нужно было не упустить и смаковать до последней капли.