Обильно распыляя «карболку» на стол и в воздух, Элайза продолжала рассматривать обращенные на нее лица. Она заметила двух новых студентов, сидевших рядом, – у обоих одинаково густые рыжие волосы, – и вспомнила, что это братья, приступившие к занятиям сегодня утром. Потом краем глаза увидела одинокую фигуру, привлекшую ее внимание. Мужчина сидел на верхнем ряду амфитеатра, в стороне от прочих. Высокий, в темном сюртуке со сдержанным, но элегантным воротничком и серебряными пуговицами. При нем была черная трость, на которую он опирался обеими руками, упершись ею в пол перед собой. Даже в душном амфитеатре он предпочел остаться в плаще и цилиндре, шелк которого поблескивал в газовом свете. Элайза сразу поняла, что он на нее смотрит. Не как другие, лениво, рассеянно, а пристально. Внимательно. С большим интересом. Она попыталась отрешиться от внезапного ощущения беспокойства, охватившего ее, и с облегчением увидела, как открывается дверь операционной. В зал вошел Филеас Гиммел, преподаватель Королевского колледжа хирургии, а за ним санитар вкатил несчастного пациента.
Доктор Гиммел был из тех людей, кто вызывает уважение, не стремясь к этому. Он производил впечатление человека увлеченного, человека, чье профессиональное рвение было безграничным, а желание делиться с другими мудростью – подлинным. Еще у него плутовато блестели глаза и всегда была наготове улыбка, унимавшая волнение многих студентов и пациентов. Когда великий человек занял свое место в центре амфитеатра и обратился к присутствующим, словно они были публикой в театре совсем иного рода, воцарилась почтительная тишина.
– Господа! Как я счастлив видеть столько воодушевленных и внимательных лиц. Сердце мое исполняется радости при мысли, что столь прекрасные молодые люди ощутили в себе призвание прийти сюда и обучиться всему, что может предложить медицинская наука. Однажды некоторые из вас, если будет на то воля Божья, будут стоять на этом самом месте, на пороге между жизнью и смертью, куда должен ступить всякий хирург. Ради этого мгновения я прошу вас сегодня серьезнейшим образом сосредоточиться, господа. Поскольку когда оно придет, вы будете стоять здесь в одиночестве. Ответственность за пациента ляжет на ваши плечи, как бы умело вам ни помогали.
Он сделала паузу и взглянул на Элайзу.
– Все, что будет у вас при себе, – это знание и опыт, которые вы получите в процессе обучения. Я могу научить лишь тех, кто хочет учиться, господа. Учение требует смирения. Вы должны быть готовы признать свое невежество. Должны позволить наполнить себя жизненно важными знаниями, которые придут к вам посредством умения и самоотдачи тех, кто прежде вас прошел долгим путем просвещения.
Он обернулся и кивнул сестре. Вдвоем с санитаром они подняли стонущего пациента с кресла и перенесли на стол. Он был серым от боли и обеими руками держался за живот. Доктор Гиммел продолжал:
– Сегодня перед нами ясный случай, господа. Наш пациент, как, без сомнения, заметили самые недогадливые из вас, худощавый молодой человек, в добром здравии, если не считать острой боли в брюшной полости, которая и привела его к нам. После тщательного осмотра я пришел к заключению, что его аппендикс воспален и представляет опасность. Оставить его в таком состоянии означало бы вынести этому бедняге смертный приговор.
На эту реплику пациент отозвался жалобным вскриком. Доктор Гиммел кивнул.
– Безусловно, любой, у кого обнаружится такая болезнь, может считать, что его прокляли. Однако пациенту редкостно повезет, если он заболеет в пределах досягаемости вечно вытянутых рук Фицроя. Не бойтесь, мой друг. – Он прикоснулся ладонью ко лбу пациента. – Скоро ваши печали закончатся.
Элайза шагнула вперед с подносом, на котором помещались флакон синего стекла и кусок корпии. Она следила, как доктор аккуратно положил ткань поверх рта и носа пациента и накапал на нее строго отмеренное количество хлороформа. Перед ее мысленным взором промелькнула картина другой операции, лет пятьдесят или больше назад, до того как она пришла в Фицрой. До того как хирургия обрела благословение надежной анестезии. Элайза помнила, с какой поспешностью приходилось действовать хирургу. Вспомнила крики, превращавшиеся в вопли, когда пила для кости врезалась в бедро пациента. Вспомнила ужас на лице молодого человека и то, как он бился в сдерживавших его путах, пока боль и изнеможение милосердно не лишили его чувств. То были мрачные дни для работы хирурга. Однако Элайза быстро поняла, что есть способы, которыми она может облегчить ужасные страдания. Месмеризм[12] практиковали годами, и, несмотря на то что его не одобряли, он был законен. Она могла прикинуться месмеристкой и воспользоваться магией, чтобы притупить ощущения пациентов и полностью лишить их чувств. Когда месмеризм запретили, она вынуждена была это прекратить из страха, что откроется подлинная природа ее умения. Только первые опыты с эфиром и хлороформом позволили ей возобновить работу.