Не было слышно, что произнес третий – если он вообще ответил хоть что-нибудь. Стук копыт удалился, а вскоре и вовсе стих…
Сердце Зиндры второй раз за сегодняшнее утро остановилось и замерло, а потом все же снова стукнуло. Жизнь продолжалась.
Но это была чья-то чужая жизнь. Какой-то другой девушки, не дочери Анги и Кея. Или вовсе дикой степной твари – волчицы или лисы… Все равно кому-то из них вскоре достанется то, что пока еще принадлежит Зиндре, – ее плоть.
Между тем солнце склонилось к закату. Девушка сумела отогнать морок отчаяния, заставила себя подняться и сходить к берегу реки за дровами – там, среди разбитых лодок и сараев, она отобрала несколько сухих обломков покрупнее. Хвала Великой Матери, огниво тоже нашлось. Но развести костерок Зиндра так и не собралась. Тяжело побрела под закатными лучами сквозь мертвую Конскую Гриву. Иногда нагибалась, иногда заходила в уцелевшие землянки, собирая то, что хозяевам уже не понадобится, а ей поможет прожить еще день или месяц.
Первым делом она залезла под застреху своего дома и вытащила легкий березовый лук, с которым, как и многие сверстницы, по осени охотилась на дроф и зайцев. Хорошая жильная тетива пропала вместе с прочим добром, но нашлась конопляная – хоть что-то… Вместе с луком там хранился холщовый горит[19] и в нем пять стрел с костяными навершиями: притупленными, охотничьими, для мелкой дичи. Убить человека такой стрелой получится, если только попасть в шею или в глаз.
Потом Зиндра свернула к руинам отцовской кузни и вытащила из-под столбика покосившейся коновязи промасленную тряпицу – в ней она хранила обломанный почти у рукояти серп. Его мастер Кей купил на торжище с прочим железным ломом, думая перековать на что-то дельное, как раз накануне своей нелепой гибели, – и о нем забыли после всего случившегося. А вот дочь нашла и сберегла, кое-как поправила его на очажном камне, затем вырезала острием серпа из старой уздечки несколько ремешков и старательно обмотала железо со стороны слома. Получился не очень ухватистый, но грозный в умелых руках нож-коготь.
В камышовой крыше хатенки старой Аргимасы девушка обнаружила стрелу, не выдернутую в горячке находниками Сайтаферна, и присовокупила к имевшимся. Внутри жилища старухи прихватила еще пару сухих пустых тыкв – запас воды в дороге лишним не будет.
В дороге…
Куда она пойдет, Зиндра еще толком не решила, хотя уже догадывалась.
Еще нашла туес с сухими кореньями: на них, как и на тыквы, храбрые багатары не польстились. А в доме Аспаруга Зиндра обнаружила подлинное сокровище – валявшийся на глинобитном полу пустой кожаный бурдюк из-под кумыса без горловинной затычки. Должно быть, мародеры вылакали напиток на месте, а потом отшвырнули бурдюк и тут же о нем забыли.
Затычку она вырезала из подходящей деревяшки: вода в степи – первое дело.
Уже уходя, вдруг увидела сорванный со стены шитый войлочный ковер с пасущимися ланями, запачканный свежей кровью. Старейшина так гордился им: мол, пусть старый и вытертый, все равно такие только у ксаев в их беловойлочных юртах есть! А теперь даже и могилы у Аспаруга нет, чтоб положить его вместе с прочими любимыми при жизни вещами…
Так, обойдя уцелевшие дома, она набрала не очень увесистую торбу разных нужных мелочей, всякий раз прося прощения у хозяев. Здесь – медную иглу с мотком нити из конского волоса, там – пару сушеных рыбешек, сбереженных кем-то к ужину; заветренный, как камень, кусок копченой баранины и пару луковиц, репку и мешочек проса… В доме тетки Мирты – да будет ей в Йерее благо! – уцелел маленький изящный горшочек из красной глины. В нем делали терновый взвар, а Зиндре пригодится для похлебки: горячая еда придает сил в дороге.
С этой горькой добычей, наследством соседей да родичей, девушка вернулась в дом. Как бы то ни было, эту последнюю ночь она проведет под родным кровом.
Живот уже подводило, но хуже голода мучило осознание случившейся беды. А еще не оставляли воспоминания.
Это произошло всего через несколько дней после того, как Яр в первый и последний раз заключил ее в объятия…
Когда они вернулись из рыбачьего становища в Конскую Гриву, она была пуста и непривычно тиха. На единственной длинной улице, вытянувшейся вдоль реки, не было никакой суеты. Зато из каждого дома доносились пьяные возгласы, перемежающиеся женским визгом… На околице еще горел костер, попыхивая синеватыми углями, а большой медный котел лежал рядом, опрокинутый. Вокруг костра валялись до донышка вылаканные бурдюки кумыса, коровья требуха и обглоданные кости; вокруг них грызлись собаки селения.