– Мне неизвестно, Алврун, что ты знаешь и чего не знаешь. И мне неизвестно, чего ты хочешь. Я хотел, чтобы ты ушла со мной. Но это неважно. – Он стал к ней вполоборота и начал натягивать серую тунику через голову, дернувшись от боли, когда пришлось осторожно просовывать в рукав левую руку. Он был не такого крепкого телосложения, как Радмер, и туника обвисла на его плечах, но зато не было видно дырок, проеденных молью.
– Если позволишь, я бы переночевал сегодня где-нибудь здесь. – Голос его звучал холодно. – Мне необходимо отдохнуть, как ты понимаешь. А завтра с первыми лучами солнца я уйду.
– И куда же ты пойдешь?
Забывшись, он пожал плечами и вновь поморщился от боли.
– В Йорк, наверное. А потом – кто знает.
– Но ты же ранен!
– Со мной бывало такое и раньше. Выживу как-нибудь. – Он повернулся к двери зала, выходящей во двор.
– Финн! – Ее вдруг охватили паника и страстное желание удержать его, вернуть то общее, что, как ей казалось, их объединяло. – Ты, должно быть, умираешь от голода. Пойдем со мной в пекарню. Там сейчас как раз должны выносить хлеб для рабов.
Финн остановился, опершись рукой о дверной косяк.
– Ну конечно. Моя жизнь ведь полностью в твоем распоряжении.
– Что? – Она смахнула волосы, упавшие ей на лицо.
– Накорми меня вместе с остальными своими невольниками. Я знавал хозяев и похуже.
Элфрун испытывала невероятное, лишающее сил отчаяние – как будто кто-то открыл невидимый кран и выпустил из ее вен всю жизнь и радость. Всего несколько минут назад они были так близки, а теперь он спрятался в ледяной панцирь обиды и озлобленности, и она даже не догадывалась почему.
– Тогда иди. – Сама того не желая, она подхватила его язвительный тон. – Найди Луду. Скажи ему, что я приказала дать тебе все необходимое. Потом иди спать.
– Алврун… – Он обернулся к ней.
– Иди.
Он долго и пристально смотрел на нее, потом развернулся и сделал так, как ему было велено, но от его покорности Элфрун стало только хуже. После его ухода она, онемев и ощущая комок в горле, застыла, глядя в пустой проем двери. Затем она пошла в ткацкую мастерскую, села за свой станок и усилием воли заставила себя собраться и считать нити, следить за цветами и не слишком сильно стучать батаном[52] по краю ткани. Она оставалась в этом полумраке весь день, разговаривая только в случае крайней необходимости.
Позднее вечером вернулся Видиа со всеми своими спутниками за исключением Атульфа. Туман наконец рассеялся, вечер был теплым, все вокруг золотилось от лучей закатного солнца. В дверь мастерской несмело заглянула женщина и, поманив ее, сразу же ушла.
– Мы ничего такого не нашли. Ну, следы копыт, конский навоз, загашенный костер. И еще вот это. – Видиа кивнул одному из своих спутников, и тот вывел вперед своего коня и сбросил с его спины разломанную и смятую корзинку из ивовых прутьев. Это была котомка Финна. Не нужно было заглядывать внутрь нее, чтобы понять, что все «сокровища» исчезли.
– И что, непонятно, куда они ушли?
– Атульф остался там. Все еще ищет что-нибудь. Он просил не волноваться – вернется он поздно.
– Он там один? – Ей не удалось скрыть тревогу в своем голосе.
Видиа пожал плечами:
– Он может постоять за себя.
– Один против троих вооруженных мужчин? – А ведь их могло быть и больше, чем трое.
– Леди, – голос Видиа предательски дрогнул, выдав его крайнюю усталость, – вы ведь и сами пытались спорить с ним раньше. И чего вы добились?
Она кивнула, согласившись, что с ним спорить бесполезно. Он был прав. За год или около того ее младший кузен, которого, как ей казалось, она хорошо знала, исчез. Атульф стал мужчиной. У него был меч. Он сам мог позаботиться о себе.
– Спасибо, Видиа.
Его лицо смягчилось.
– Всегда к вашим услугам, леди. – Помолчав, он добавил: – Я бы хотел с вами поговорить, найдется у вас время? Это важно. Но только не прямо сейчас – мне нужно поесть и обогреться, да и вы слишком устали, чтобы и я еще нагружал вас этими проблемами.
– Конечно. Когда ты будешь готов, в любое время. – Слишком опечаленная, чтобы дать волю своему любопытству, она подобрала сломанную корзинку и унесла ее в конюшню.
Здесь было тихо: все лошади по-прежнему находились на летних пастбищах. Сначала она подумала, что здесь никого нет, но затем увидела Гетина и мальчика-собачника; при ее приближении тот, испуганно округлив глаза, закивал ей и приложил палец к губам.
На соломе лежал Финн и крепко спал. Войдя сегодня утром в ткацкую мастерскую, Элфрун приказала одной из женщин устроить ему постель в конюшне и перевязать ему плечо; можно было только догадываться, как сильно разошелся кровоподтек, поскольку рана была скрыта под мягкой тканью серой туники. Он выглядел спокойным и даже умиротворенным, насколько это было возможно в его положении. Хоть он и сказал, что она сильно отощала, «кожа да кости», но и сам он напоминал лишь тень прежнего Финна. Она присела рядом, пристально вглядываясь в его лицо. Пользуясь его забытьем, она вела себя довольно бесцеремонно, но ничего не могла с собой поделать. Теплый воздух в конюшне был пропитан сладковатыми запахами свежего сена.
52
Батан – одна из основных частей ткацкого станка, представляет собой прямоугольную деревянную раму, верхняя перекладина которой направляет челнок, вводящий уток в основу.