– Я не раздевалась догола с тех пор, как меня мыли перед свадьбой, – сказала она. – В смысле, я, конечно, снимала сорочку. Но только для того, чтобы надеть чистую. – Она презрительно фыркнула. – Не думаю, чтобы Хирел знал, как вообще снимать с меня сорочку. Да я и не хочу, чтобы он это знал, честно говоря.
Он не мог не заметить горькой нотки в ее голосе, но был достаточно умен, чтобы не комментировать это.
– Так ты разденешься?
– И, стоя тут, простудиться до смерти, пока вы будете на меня пялиться? Это вряд ли.
– Иди сюда и сядь. – Он похлопал ладонью по вышитому покрывалу.
Но она осталась стоять на месте, глядя на него сверху вниз и зная, что в любой момент может развернуться и убежать. Все это было так ново для нее, так возбуждающе. Губы, исколотые его щетиной, горели.
– Дайте мне свои руки, – вдруг скомандовала она.
Он послушно – и это было тоже очень волнительно – вытянул их вперед ладонями вверх. Она взяла их в свои руки и стала внимательно рассматривать, пока он не обвил осторожно ее пальцы своими. Руки у него были чистыми, сухими и теплыми, с ухоженными овальными ногтями, под которыми не было грязи, не было и заусенцев возле ногтей; при этом руки у него были крепкими и загорелыми, с сильными пальцами. При мысли о том, что ими он прикасался к ней, дыхание ее участилось. Она перевернула его руки, глядя на темные волосы у него на запястьях, а потом провела большими пальцами по его венам. На пальце правой руки красовался массивный золотой перстень, положенный ему по сану. До этого Сетрит никогда в жизни не прикасалась к золоту.
Внезапно он содрогнулся.
– Что такое?
– Ничего. – Он закрыл глаза. – Гусь прошел по моей могиле[33] – так, по-моему, говорят в таких случаях? Я хочу тебя. Хочу очень сильно. Хочу увидеть твои груди. Долгие месяцы я мечтал о тебе. О твоих губах. – Он открыл глаза и посмотрел на нее в упор. Глаза у него были и карими, и зелеными. Она по-прежнему держала его руки в своих. – О тебе. Ты коришь меня за это?
Она нервно замялась под его пристальным взглядом.
– Почему вы так смотрите на меня?
– Я смотрю, чтобы иметь свое суждение. Ты взвешен на весах и найден очень легким…[34] Но я вижу только признание, только хорошее. Только розы и лилии.
Она улыбнулась на это, чувствуя, как внутри нее начинают прорастать и распускаться листья и усики лозы ее власти и уверенности в себе. Она погладила его ладони кончиками пальцев, чтобы он опять вздрогнул, а сама тем временем обдумывала его слова.
– Знаете, вы ведь в долгу предо мной.
Он наморщил лоб и вопросительно посмотрел на нее.
– Я собиралась выйти за Видиа.
– И теперь ты винишь меня в том, что этого не произошло. – Он уронил руки.
– Это была ваша вина, – храбро заявила она. Пожалуй, даже слишком храбро, потому что она заметила, как его передернуло. И поспешила сменить тему: – Я имею в виду в тот день на позапрошлой неделе, когда вы приехали к нам на хутор…
Он кивнул.
– Вы хотели меня уже тогда. Так почему вы… почему вы тогда ничего не сделали? А могли бы. Рядом никого. Вы могли бы сделать все, что захотели бы.
– Я знаю. – Он поднял бровь – немного грустно и словно посмеиваясь над собой.
– Ну и? Почему же вы ничего не сделали?
– Но в чем тогда состоял бы вызов?
Она нахмурилась, глядя на него.
– Я не понимаю. – Он снова заставил ее почувствовать себя дурой.
Должно быть, заметив, что что-то не так, он взял ее руку и стал нежно водить пальцем по линиям и складкам ее ладони; теперь она казалась себе одним из тех сосудов из дутого стекла, которые она видела на столе у них в зале, – стоило ему надавить еще немножко, и она могла разбиться вдребезги, на тысячи осколков.
– Чего я на самом деле хотел – так это чтобы ты пришла сюда. И чтобы ты захотела меня.
26
Аббат Ратрамнус был прав почти во всем. В Донмуте не было даже библиотеки, не говоря уже о скриптории. Единственными книгами здесь были потертый требник с описанием служб и обрядов, половины которых Фредегар не знал, и тетрадка с подборкой языческих стихов на латыни, которые аббат записывал для себя. Разве где-либо «Искусство любви» Овидия или его же «Метаморфозы» считаются подходящим чтивом для человека, посвященного в духовный сан, для пастыря этой небольшой паствы? В его распоряжении было все духовное наследие Йорка, а он транжирил свое время и свою душу на чтение стихов, воспевающих плотскую любовь и дискредитирующих римских богов.
Этот человек умел читать – и читал богохульные вещи. Он умел петь, но, когда он присоединял свой голос к голосам Хихреда и Фредегара во время заупокойной молитвы «De profundis», его звонкий тенор звучал так жизнерадостно, будто он распевал любовные песенки во время стрижки овец.
33
Английская поговорка, связанная с поверьем, что человек неожиданно вздрагивает, когда кто-то проходит по тому месту, где в будущем будет находиться его могила.