Окхва, спешно опрокинув в свое голодное чрево стопку водки, которую ей подал слуга за помин души покойного, положила рис в корзинку и, забрав своего внука, поспешно покинула дом Тэкджина.
Незадолго до возвращения сына Окхва исчезла с улиц Тонёна. Никто не знал, где она умерла. Только и видели, как ее внук в одиночку ходил от дома к дому, по-прежнему выпрашивая милостыню.
Сын Окхвы, вернувшись из Японии, прежде всего нашел своего сына, попрошайничающего на улице и, поручив присмотреть за ним в каком-то убогом доме на окраине города, отправился в заведение к своей жене. Встретив ее, стал упрашивать забыть прошлое и позаботиться о сыне хотя бы один год. Но жена его и слышать не хотела: мол, убирайся вместе со своим ребенком — и дело с концом. Тогда он пообещал снова отправиться на заработки в Японию и оттуда посылать деньги, лишь бы только она присмотрела за мальчонкой. Но и это не помогло.
На следующий день, спрятавшись на холме Миныль в темном месте под деревом, он подкараулил жену, когда та возвращалась с рынка, и задушил собственными руками.
Из-за гор Намбансан донесся протяжный звук парохода. Вечерело. Дул свежий ветер. На море начиналось волнение. В опускающихся сумерках белые пенистые волны разбивались о скалистый берег острова Гонджи.
— Слышишь, корабль возвращается! — с облегчением вздохнула Ханщильдэк, постучав по спине свою четвертую дочь Ёнок. Заслышав сигнал парохода, развалившиеся на обочине носильщики побросали недокуренные сигареты, встали и, взвалив на себя носилки, поспешили к причалу.
Продавцы ттока и кимбапа[29] неспешно проходили по набережной и заискивающе заглядывали в лица встречающих с надеждой что-нибудь продать.
— Волны слишком высокие, боюсь, как бы у Ёнбин морской болезни не было, — забеспокоилась Ёнок.
Наконец из-за острова Гонджи показались яркие огни парохода.
— Может, она догадалась зажевать корешок женьшеня, я же ей давала в дорогу, — мать поднялась на цыпочки и вытянула шею.
Вторая дочь аптекаря Ёнбин окончила в Сеуле старшие классы и теперь училась на втором курсе колледжа. Все шесть лет, когда Ёнбин училась в Сеуле, мать, укладывая ее чемоданы, обязательно покупала ей в дорогу женьшеня, наставляя дочь жевать его, когда морская болезнь будет одолевать ее.
Пароход, входя в порт, снова громко загудел и, убавив скорость, медленно подошел к причалу. Когда спустили якорь, набережная в один миг наполнилась криками встречающих и корабельными сигналами.
— Носильщик, кому нужен носильщик? — надрывая горло и отталкивая друг друга локтями, кричали носильщики.
— Мам! Я вижу Ёнбин, вон она! — закричала Ёнок.
— Где?! Не вижу!
Стоя на палубе, Ёнбин первая увидела свою мать и широко улыбнулась, показав свои ровные белые зубы. Она была одета в черную юбку и белую льняную кофточку.
— Ай-гу! Доченька моя! Боже мой! — что есть силы закричала, махая обеими руками, мать, но ее возглас утонул в гудящем, как пчелиный рой, реве толпы.
Ёнбин сошла с трапа корабля, и Ёнок сразу же подхватила ее чемодан.
— Мама, как вы похудели! — своим приятным низким голосом с сочувствием проговорила Ёнбин, нежно положила свои руки на плечи матери и обняла ее. Она была выше матери на целую голову.
— Да что я! Ты-то как на чужбине? Настрадалась, поди? Не тошнило в дороге?
— Чуть-чуть.
— А женьшень-то жевала?
— Забыла.
— Как же так! Я же положила тебе…
Ёнбин, обращаясь к Ёнок, сказала:
— Чемодан тяжелый, давай понесем вместе.
— Ничего. Совсем не тяжелый.
Ёнок была белолица, Ёнбин смугловата. Но Ёнок не была так красива, как ее старшая сестра: полные губы, длинный нос, почти сросшиеся густые брови. Глядя на нее, говорили, что ей нелегко будет в жизни. В тот год Ёнбин исполнился двадцать один год, а Ёнок — семнадцать лет. Ёнок искренне и глубоко уважала свою старшую сестру, была скромна и немногословна.
— Пойдемте скорее домой! — поторопила своих дочерей мать.
Дойдя до качающегося от морского ветра керосинового фонаря, Ёнбин неожиданно приостановилась. На набережной, в свете синей лампы, дешевая косметика, коробочки от мыла, мужские ремни и прочие галантерейные товары, которые продавали жители островов и моряки, казались необычными, словно пришедшими из детской сказки.
— Каждый раз, когда я вижу керосиновые фонари, я думаю: наконец-то я снова в Тонёне. Как хорошо и так грустно одновременно… — Но лицо Ёнбин не казалось грустным.
— Видимо, ты скучаешь по дому. Ты и в прошлый раз так говорила.
— Да?
— А что, в Сеуле нет керосинки? — спросила мать, со стороны оглядывая стройную аккуратную дочь.