— Хозяйка еще не вернулась? — спросил Гиду у Ёнбин.
— Нет еще.
— Тогда я пойду.
— Погоди! Поужинай и пойди.
Гиду, не ответив, спешно вышел.
— Тогда я пойду. Ха-ха… — посмеиваясь, передразнила Гиду Ённан.
— Ах, ты! Вот я тебе!.. — Ёнбин замахнулась и шлепнула Ённан своей книгой.
Одинокое дерево
В воскресение после богослужения Ёнбин и Ёнок вернулись домой. Ёнсук уже была дома. Она сидела на террасе, одной рукой опираясь о пол, а в другой держа дыню, и разговаривала с матерью.
— Ёнсук, ты, что ль? — удивленно поприветствовала сестру Ёнбин.
— Ну, я, а что? Вы не приходите, так я сама пришла, — неприятно усмехнулась Ёнсук своим младшим сестрам, которых видела впервые за последние месяцы.
— На днях я собиралась к тёте Бонхи и по пути хотела зайти к тебе, — сказала Ёнбин, не придавая особого значения словам сестры.
— Тэюн недавно был у нас, — сказала мать, указывая на желтые спелые дыни.
— Брат Тэюн? Когда ж он приходил?
— Позавчера, кажется. А что стоите-то? Проходите, ешьте дыни.
Тэюн был вторым сыном Джунгу. На днях он приехал из Японии, где учился на курсах «Аояма». Скорее всего, у него начались каникулы. Ёнбин и Ёнок тоже сели на террасу и взяли дыни, которые нарезала им мать.
— Ёнсук, ты купила?
— С чего бы мне? Ты ж мне из Сеула даже пачки иголок не привезла, — язвительно сказала Ёнсук, но Ёнбин опять не придала этому большого значения.
— Это Тэюн принес, когда заходил к нам, — сказала мать, сидевшая между перебрасывающимися колкими фразами дочерьми, и еще усерднее стала чистить дыни. Она по очереди смотрела то на совершенно бестактную, с испорченным характером, Ёнсук, то на противоположную ей, тактичную Ёнбин, которая не реагировала на слова сестры.
Ёнсук демонстративно медленно достала из рукава белый льняной платок и вытерла им руки. На ее тонких пальцах прохладой блеснуло синее двойное колечко. В намазанных камелиевым маслом волосах, в том месте, где нужно было их приподнять, блеснула дорогая изящная заколка, а в ушах сережки. В прошлом году она похоронила своего мужа, но по-прежнему следила за модой, и незнакомые люди всегда принимали ее за богатую аристократку, а не вдову, так как в ней не было ни капли грусти и печали овдовевшей женщины. Наоборот, пухлые губы Ёнсук выдавали ее сильное желание жить и преуспевать.
Съев кусок дыни, Ёнсук вытерла об рукав губы, а платок положила на место у рукава:
— Тэюн, говоришь, купил? Да что он смыслит в дынях! — уплетая за обе щеки, насмехалась Ёнсук.
— Ой, сестра, не можешь ты не издеваться, — скривив физиономию, проворчала молчавшая до сих пор Ёнок.
— Что за нахальство, малявка! А ты-то что понимаешь? Лезешь не в свое дело? Детям молчать полагается.
Ёнсук, подражающая взрослым в свои двадцать четыре года, показалась Ёнбин как никогда смешной и, чтобы хоть как-то прекратить перепалку, перебила ее, сменив тему разговора:
— Мам, а мам, Ённан не видела?
— Не знаю. Вроде бы купить пошла что-то. Пару минут назад вышла, — ответила мать.
— Нынешние дети совсем от рук отбились, совсем старших не почитают, беда просто. А что дальше будет? В наше время мы и кремов-то не знали, мылом не умывались. Что и говорить, жизнь все лучше становится. Даже учатся там, где и мужики не могут учиться… — словами «от рук отбились» Ёнсук хотела задеть Ёнбин.
— А ты, что, не умываешься мылом в последнее время? — в отместку уколола Ёнбин и звонко рассмеялась.
Ёнсук нечего было сказать в ответ. Хотя она и смеялась над теми, кто мазался кремом, сама еще с детства слишком заботилась о своей внешности. Для того чтобы кожа ее лица была гладкой, она заворачивала гороховую муку в хлопчатый платок и умывалась им. И по сей день основным средством по уходу за лицом Ёнсук оставалась гороховая мука. Может быть, именно поэтому лицо ее было гладко, как полированный опал.
— Сестра! Тебя отец зовет, — из школы вернулась Ёнхэ, она сначала поздоровалась с отцом в боковой комнате и, подкравшись сзади к болтающим сестрам, неожиданно шутливо стукнула Ёнбин по плечу.
— Отец, вы звали меня? — подойдя к порогу боковой комнаты, со двора спросила Ёнбин.
— Звал, входи.
Ёнбин вошла в комнату отца. Аптекарь Ким, сидя на полу, один играл в бадук[31].
— Присядь-ка, — отец сначала сложил фишки в чашку, затем сложил доску и бросил взгляд на Ёнбин.
Одетый в льняной летний костюм и шелковую жилетку, опрятный и ухоженный, аптекарь в пятьдесят два года выглядел намного моложе своего возраста. Каждый раз, когда Ёнбин видела своего отца одетым таким образом, в серых носках, аккуратно подвязанных веревочкой к брюкам, она трепетала перед его строгим благородством. Аптекарь достал коробку дорогих папирос и не спеша закурил. Казалось, что он никак не мог решиться начать разговор. Выкурив почти половину папиросы, он стряхнул пепел, нервно растер его в пепельнице и снова посмотрел на дочь: