У старика Джунгу были золотые руки. Он был не просто плотником, а искусным мастером своего дела. Сделанная им перламутровая и лакированная мебель высоко ценилась по всей округе, она была крепка и безупречна по своей красоте. Чувствовалось, что в жилах мастера течет кровь знаменитых предков. Но из-за своего привередливого характера он не оставил после себя учеников. Он запирался один в мастерской и проводил там немало времени до полного завершения заказа. Цены на его изделия были так высоки, что простому люду были не по карману. Если же заказчики были заносчивы или раздражительны, старик смело отказывал им в заказе. Бывало, что его приходилось упрашивать, но он никогда не работал по приказанию, а только по своему вдохновению и желанию.
Поэтому богачи и влиятельные лица частенько уходили от него ни с чем, в гневе проклиная одинокого плотника за его никому не нужное упрямство. Как-то даже жена самого Джон Гукджу пришла просить его сделать обеденный стол, но старик, быстро разглядев ее нахальство, не сказав и слова, отправил жену миллионера ни с чем.
Джунгу был большим эстетом, будь то в одежде или в жизни. Даже в самый небольшой заказ, вроде веера, он вкладывал всю свою душу, и вещи из-под его рук всегда оказывались полезными и элегантными. Все, что бы он ни делал, становилось прекрасным украшением быта.
Даже когда Джунгу нужно было расколоть одно полено пополам, сначала он пилил его пополам:
— Так поленницу лучше укладывать, — шутливо объяснял своей жене старик.
Чтобы сэкономить дрова, он использовал пренебрегаемый всеми уголь. Метод приготовления нового топлива был настолько скрупулезным, что никто не мог тягаться с Джунгу в его изготовлении. Сначала старик выбирал длинные широкие поленья бамбука. Затем из угля и воды замешивал тесто, плотно набивал этой массой бамбуковые поленья и высушивал их. После чего надпиливал поленья вдоль и вынимал угольные цилиндры, которые использовал в качестве топлива.
Джунгу, как большой эстет, постоянно что-нибудь, да и изобретал, чтобы украсить свой быт. Педантично следил за собой и старался всегда красиво одеваться. Следует отметить, что более всего на свете он был придирчив к своей внешности. Перед тем как выйти на улицу, он проводил немало времени перед зеркалом: натирал до блеска пуговицы, отглаживал каждую складку и если на ботинках замечал самую малость пыли, обязательно переодевал их. После смерти матери в течение трех лет Джунгу носил траурный костюм, и носил его так, что по всей округе только дивились его элегантности. Он степенно вышагивал по улицам в чистом, тщательно выглаженном пальто, в шляпе, сделанной своими руками, прикрывая лицо веером. Его аккуратный внешний вид непременно привлекал всеобщее внимание.
— Да что ты, старый, все около зеркала-то крутишься? К кисэн[33] собрался, что ли? — подшучивала над ним жена.
— Цыц! Молчи! Помоги-ка лучше, — старик Джунгу также добродушно посмеивался в ответ.
Пройдя жандармерию и подойдя к самым восточным воротам, Ёнсук и Ёнбин остановились.
— Постой, подержи-ка вот это. Что-то юбка сползает, — сказала Ёнсук и вручила Ёнбин небольшой узелок.
Ёнбин в одной руке уже держала бутылку с настойкой и узел с закусками; она ловко подхватила другой рукой узелок сестры и, когда та подвязала повыше юбку и снова взяла у нее свою поклажу, спросила:
— А что это?
— Это? Медные рисовые чашки.
— Медные чашки?!
— Больно уж красивые, вот и не спросила у матери.
Ёнбин была поражена. Она отлично знала о дурной привычке сестры брать все, что ей нравилось, из родительского дома, но чтобы присвоить себе медные чашки — это уже было слишком.
— Ёнбин… Ты ничего странного не слыхала?
— Странного?
— Настолько это неожиданно, и даже сверхъестественно. Хотела рассказать все матери, да язык не повернулся.
— Не морочь голову, говори прямо.
— Да, что ж это такое-то! Кажется, что в Ённан вселился дух Мегу[34].
— Дух Мегу, говоришь? А где ты его видела? — рассмеялась Ёнбин.
— Эй, хватит тебе. Почему ты думаешь, что его нет?
— Ну, и?.. Вселился дух Мегу в Ённан, и что?