Кэйт закрыла глаза и как будто глубоко задумалась. Служанка принесла освежающий напиток кальпис[37] со льдом. Ёнбин давно уже хотелось пить, и она отпила один глоток.
— Раскаиваются те, у кого есть совесть, у Ённан ее нет. Она не знает, что находится в грехе. Она даже не грустит, не мучается и не плачет из-за этого.
— Ты хочешь сказать, что у нее нет ни стыда, ни сожаления о содеянном? — Кэйт слегка нахмурилась.
— Вот именно. Как ни посмотри, кажется, что она абсолютно ни о чем не думает. У нее только та разрушительная ярость, которая бывает у зверя, когда у него отбирают добычу. Это можно сравнить с состоянием первобытного человека. Не все ли люди такие по природе своей? — последняя фраза уколола саму Ёнбин. — Эта женщина не чувствовала любви, а действовала инстинктивно. Вместо чувства оскорбления она переживала чувство, близкое к святому… — Ёнбин не нашла слов, — не могу выразить. Не знаю, ощутила ли она это в своем глупом наивном сердце.
Ёнбин мучалась не оттого, что не могла подобрать нужных слов, а оттого, что ей было трудно подобрать выражения тому, что ей было неизвестно, как не знающей мужчины.
«Говоришь: не можешь выразить?» — повторила про себя Кэйт. Она подумала: как такая чистая невинная девушка может так смело говорить о проблеме полов?
— Мне кажется, что Ённан и с другим мужчиной… все может быть — не обязательно с Хандолем — могла совершить подобное… — Ёнбин, как бы отвечая сама себе, закивала головой, — Бог, когда творил человека, вложил в плоть дух. Но эта женщина не знает ни добра, ни зла, ни стыда; тем более, она не может познать и любви. Но представьте себе, порой я вижу в ней такую невинность и чистоту, которая может быть только у ангела. Что же это такое?
Ёнбин повторила прежнюю свою мысль. У обычно сдержанной Ёнбин вдруг, под волной чувств, нахлынувших на нее, начали вздрагивать плечи.
— Я не вижу в душе этой, на вид нечистой, женщины, ни одного грязного пятна. Разве она виновата в том, что Господь так прекрасно ее сотворил? По-моему, зло всегда должно быть четко отделено от добра. Но до тех пор, пока она не увидит зла во зле, мы будем ее бить и бить, и она будет пред лицом Бога блудницей. Но это ведь только наши выдумки! Мы же не знаем ее! Как в природе растут растения, так и эта женщина просто существует. Может ли она на своем элементарном уровне хоть немного ощутить мистерию? — страстно говорила Ёнбин. — Если бы Бог не дал духа и плоти, а дал бы человеку только инстинкт и желание, стал бы Он тогда наказывать человека? Но сейчас Ённан все осуждают. Она же не чувствует за собой вины, так как просто не знает ни капли из всего того, что ей приписывают. В данный момент наказываемся мы сами, наказываются наши отец и мать.
Ёнбин опустила глаза.
— Ёнбин, ты не уверена, но…
— Да, я сейчас запуталась в своей вере, — Ёнбин опустила голову.
— Господь дает испытания. И я верю, что Он постепенно пробудит дух Ённан.
Ёнбин не поднимала глаз.
Незаметно подкралась темнота, и поскольку было уже очень поздно, попрощавшись с Кэйт, Ёнбин решила вернуться домой. Она все думала о глазах Кэйт, смотревшей ей вслед в темноте. Когда она шла к Кэйт, она вовсе и не предполагала говорить на эту тему.
«Я погорячилась», — в сердцах подумала Ёнбин.
Кэйт не смогла развеять густой туман, наполнявший ее душу. Однако, высказав все свои сомнения, она ощутила некоторое облегчение.
Наступила глубокая ночь, подул по-осеннему свежий ветер. На ощупь она стала спускаться по лесной тропинке.
— Ай! — яркий свет ударил ей прямо в глаза, и Ёнбин пришлось закрыться руками.
— Ёнбин.
— Ой! Как ты меня напугал.
— Ха-ха-ха… Извини, извини… — громко рассмеялся Хонсоп, — я заходил к вам домой. Там мне сказали, что ты ушла к пастору, вот я и пошел к тебе навстречу, видишь, я даже фонарь принес? — сказав это, Хонсоп погасил свет.
— Почему выключил? Дорогу не видно.
— Давай сначала присядем на минутку, потом пойдем, — Хонсоп грузно сел под деревом.
— Давай поговорим дома, — предложила Ёнбин.
— А что?
— Да так.
— Боишься?
— Да, боюсь. Чтоб Ённан не сказала, что и я с бесом попуталась…
— Да сядь ты. Вот здесь. Луны же нет.
Ёнбин тихонько села.
— Это правда, что ты завтра в Сеул едешь? — спросил Хонсоп.
— Угу.
— А что так?
— Надо, чтобы в доме все улеглось. Вот уеду, Ённан и успокоится.
— И генеральше стало стыдно. Ха-ха-ха! — рассмеялся Хонсоп.
С детства разговор между ними был так небрежен. Как-то в средних классах школы Хонсоп, немного владевший слогом, посвятил Ёнбин стихи. В них были слова: «Моя мадонна с галантным благородством генеральши». Это примитивное выражение, как ни странно, очень полюбилось Ёнбин. После чего Хонсоп время от времени стал называть ее генеральшей.
37
Кальпис (