— Не пойду.
— Надо идти. Пойдем.
— А я не пойду! Я не буду жить с этим импотентом. Я еще слишком молода, чтобы жить вдовой! — Ённан, сидевшая на полу, попятилась назад и забилась в угол.
— Да ты что, с ума сошла? Если не пойдешь, ты помрешь, и я помру. Этого ты хочешь? — Ханщильдэк опустилась на колени, подвинулась ближе к дочери и потянула ее к себе.
— Не пойду! — Ённан с силой оттолкнула мать, и та упала на спину.
Тут Гиду своей огромной рукой дважды залепил пощечину Ённан.
— Что бьешь! — вскрикнула Ённан и зарыдала.
Ханщильдэк запаниковала, думая, что все кончено, но тут встал Хандоль. Глаза Гиду и Хандоля столкнулись в яростной схватке. Гиду взревел, как зверь, Хандоль же бичевал его взглядом, переполненным проклятием и ненавистью. Рев Гиду прекратился, и его лицо исказилось в конвульсивной насмешке над самим собой. Он резко развернулся и, вышибив ногою дверь, вышел из дома. Звук его удалявшихся шагов умолк.
— Да будь ты проклята! Чтоб тебя смерть взяла! Как ты после такого позора собираешься жить? Раз уж муж твоей младшей сестры отхлестал тебя по щекам?! — потерявшая всякое самообладание, рыдая, мать ударила по лицу Ённан. — Пошли, тебе говорю! Если не пойдешь, я на твоих глазах покончу с собой. Пошли, тебе говорю!
Обезумевшая до предела Ханщильдэк потащила за собой дочь. Ённан больше не сопротивлялась. Рыдая навзрыд, она последовала за матерью. Хандоль закрыл лицо руками и упал на пол.
Словно строптивую козу на привязи, Ханщильдэк тащила за собой Ённан. Они перешли холм северных ворот и пришли к дому Ённан. К тому времени Ханщильдэк уже успокоилась и вернулась к действительности:
— Знает ли хозяин того дома, кто ты? — спросила она дочь.
Ённан с глупым выражением подняла голову и, рассматривая старый вяз, ответила:
— Не знает.
— А кто хозяин-то? — не унималась мать.
— Одинокая старая женщина — разносчица тофу[51].
— Значит, сегодня ночью ее не было дома?
— Не было.
Ханщильдэк вздохнула с облегчением.
А в это время на побережье около Дончуна бродил Гиду. Обычное желание выпить пропало. Огненная ревность сжигала все его существо, причиняя ему неописуемые мучения.
Он прошел весь восточный берег Дончун и вышел на западный — Сочун. Вечерний рыбный рынок уже закрылся. Возле здания рыболовецкой ассоциации было пустынно и тихо. Дорожные фонари белым светом заливали набережную. Рыбацкие корабли ушли в море, грузовые корабли, перевозившие рыбу, — в Пусан. Лишь несколько неизвестных кораблей стояло в гавани.
— Чокнутый! — сам себе сказал Гиду. Оперевшись спиной о столб, закурил сигарету. — Совсем спятил! — ругал себя он, пытаясь успокоиться.
Ночной кошмар при грозе
— А-а-а! Боже мой, боже мой… — проснулась от жуткого сновидения Ханщильдэк. Она открыла глаза, но кроме тьмы ничего не увидела. Покрытая с головы до ног холодным потом, Ханщильдэк встала и шумно распахнула дверь. Прошла к колодцу, зачерпнула в ведро воды и стала жадно пить. Она почувствовала, как холодная, как лед, вода опустилась в ее желудок.
— Фу-у…
Ханщильдэк вернулась к дому и, не заходя в комнату, села на террасе.
Недавно было полнолуние, но почему-то луны на небе не было видно, не было и звезд. Видно, все небо было густо покрыто тучами.
«Может, я сильно переволновалась?» — Ханщильдэк передернуло мелкой дрожью.
Страшный сон разбудил ее. Она видела, как в ее доме совершали обряд изгнания духов. Во дворе в длинных белых одеждах танцевала, размахивая ножами, шаманка. Вокруг собралась толпа любопытных. Ённан смеялась. Ёнок плакала. Шаманка схватила связанную курицу и продолжила танцевать, подняв ее высоко над головой.
— Дух отравленного мышьяком, дух зарезанного ножом, дух умершего голодной смертью, дух умершего в младенчестве, дух утопленника…
Топая ногами, шаманка закатила глаза, неожиданно для всех запрыгнула в дом, положила курицу на порог, подняла нож и, резко повернув голову, посмотрела на Ханщильдэк… Это был Ёнхак. Лицо насмехающегося Ёнхака.
«И когда это его только освободили?» — с ужасом подумала про себя Ханщильдэк.
Ёнхак полоснул ножом, и отрубленная куриная голова покатилась по полу. И, когда катилась, звук ее падения постепенно перешел в смех. Это смеялась Ённан. Ханщильдэк приподнялась на цыпочки, присмотрелась и увидела, что куриная голова была голова Ённан.
— А-а-а! Боже мой, боже мой… — тут Ханщильдэк и проснулась.
Сидевшая на террасе Ханщильдэк чувствовала озноб, но продолжала сидеть в темноте, скрестив руки, и думать о своем:
«Произойдет что-то ужасное…»
Сердце матери не обмануло. В ночь перед Чусоком Ённан сбежала вместе с Хандолем. Когда Ханщильдэк пришла навестить Ённан, служанка Бунсун встретила ее словами: