Огромный щенок-подросток – его подбросили арабы с ближайшей стройки, да так он и прижился, тарахтя железной миской, отгоняя ос, лениво повиливая коротким хвостом, такой ближневосточный барбос или полкан – с коротким, будто взмах хлыста, именем. Неприхотливый, он обходился малым количеством воды и еды, днем мирно дремал в тени дерева, а ночью метался за собственной тенью и вел беседы с летучими мышами и землеройками, которые водились в этом заброшенном углу и, похоже, подтрунивали над бедолагой: свободные, парили над его головой, пели визгливыми голосами, рыли ямы, расползающиеся, будто глубокие морщины или трещины, и, вообще, жили своей таинственной ночной жизнью, совершенно непонятной для простого пса, найденного в строительных джунглях Амишава. Так бы и жил он, постепенно становясь взрослым, мудрым, скучным, язвительным стариком, облепленным мухами, но гораль31 распорядилась иначе. Подослав юркое, сверкающее сталью существо.
Сотворив свое жестокое дело, змея погибла на месте от пули младшего брата хозяйской жены. У большинства мужчин, живущих в этих краях, имеется документ на ношение и использование оружия. Неведомо, обладал ли таким документом волоокий красавец Йоси, но блеснувшее в смуглой руке сразило гадину на месте, и тут же второй хлопок, истаявший в зное, обездвижил ее жертву.
Неловко вывернув плечо, щенок уткнулся оскаленной мордой в землю, так и не увидев множества зим и лет, не успев соскучиться и одряхлеть в этом медвежьем углу.
Три дня и три ночи оплакивали хозяйские дети погибшего пса, пока не привели нового – легконогую юную овчарку с умными глазами, посаженными чуть раскосо и оттого напоминающими газельи.
Овчарка с персидскими глазами возлежала на жесткой подстилке, шевеля чутким ухом, ноздрями втягивая доносящиеся с хозяйской половины запахи жареного мяса.
Близился шабат. Жгли костры, пылали жаровни. Во главе стола сидела хозяйка, когда-то красивая, но теперь расплывшаяся после множества родов, с небрежно охваченной обручем пепельной гривой, она покачивала на коленях мирно сопящего младенца, тугощекого, как и она сама, и, подперев ладонью голову, вслушивалась в несколько хвастливый рассказ младшего брата.
Сидящие за столом громко разговаривали и смеялись, пытаясь перекричать музыку мизрахи, доносящуюся из глубины двора.
Мясо на огне удалось на славу, шабат начался минута – в минуту, с первой звездой.
Набегавшиеся за день дети мирно раскинулись на топчанах, разбросав смуглые руки и ноги, разметав каштановые, черные, золотые головы по жарким подушкам. От смешанных браков – рождаются красивые дети. Хозяин, немного криволапый, деревня деревней, выходец из благословенной Персии, и жена его, дочь польского еврея, соединившего судьбу с репатрианткой из Марокко, произвели на свет человек шесть или семь. Пока, спящие тут и там в тишине августовской ночи, они прекрасны. Особенно младший, трехлетний, с ни разу не стриженной копной золотистых кудряшек. Собственно, есть еще один, но это тинок, младенец, он еще не считается, знай, сосет себе грудь, вцепившись пухлыми пальцами.
Прекрасна южная ночь. Прекрасны спящие дети. Прекрасны застывшие лимонные деревья. И гордая луна над домом улыбается горько. Наблюдает из своего далека, стережет разноцветные сны.
И только тень арабского щенка – мечется по обожженной земле, не находит покоя. Безутешная собачья душа парит над заброшенным пустырем, над остывающими углями мангала, парит и скулит, распластав неуклюжие израненные колючками лапы. Пытается вспомнить свое имя. Короткое, как удар хлыста. Кальб. Что в переводе с арабского – кэлев32.
Макарена
Макарена – зимняя женщина мсье.
Сейчас я поясню. Мсье – человек солидный. Как всякий солидный господин, он вынужден немножко планировать свой досуг. Нет, не чтение «Маарив»33 и не субботняя «алиха»34 вдоль побережья, которое, как он утверждает, совершенно особенное, не такое, как, скажем, в окрестностях Аликанте…
С этим трудно не согласиться. Побережье в Тель-Авиве уютное, шумное, располагающее к неспешному моциону, особенно вечернему, в глазастой и зубастой толпе фланирующих пикейных жилетов, юных мамаш, просоленных пожилых плейбоев, наблюдающих закат южного светила с террасы приморского кафе.
Не чужды романтическим настроениям сезонные рабочие с явно выраженным эпикантусом. Сидя на корточках, с буддийским смирением взирают они на беспечную толпу. О чем думает сезонный рабочий, блуждая по гостеприимному берегу? О далекой родине, об ораве детишек, о жадных подрядчиках, о растущей плате за схардиру – крошечную съемную квартиру…