Они миновали несколько неприметных деревушек, где дома стояли вплотную к обочине узкой дороги, недоставало лишь прелести зеленеющих полей. Их уже не мучили фантазии. Они понимали, что живущие здесь люди ничем не отличаются от тех, что живут в Дангоге или Дениликине. Салли немного удивил лишь непривычный вид булочной на площади и статуи Девы Марии и распятия на перекрестках. Здесь и дальше восток, ближе к фронту, Христос и Богородица, по-видимому, служили французским солдатам чем-то вроде залога защиты и вышнего покровительства. Медсестры дремали, склоняя головы на запотевшие стекла автобуса.
Миновав полудеревенские окрестности Руана и бросив взгляд на мутную Сену, ту же реку, что текла через Париж, они въехали в украшенные орнаментом ворота с каменной аркой, металлические буквы на которой гласили: «Шамп-де-Кур-де-Руан», а указатель за воротами — «Ипподром Руана». Автобус протарахтел мимо конюшен, где трудились плотники в солдатской форме. Их глазам открылась уже знакомая перспектива бараков и палаток, и они въехали в открытый двор, окруженный бараками, раскрашенными в цвета разных корпусов и дивизий с эмблемами кенгуру и страуса эму. Автобус встречали санитары с папками руках и направляли медсестер к их палаткам по утрамбованным дорожкам, огороженным стенами из мешков с песком на уровне пояса. Можно было сказать: Бердвуд-стрит, номер семнадцать. И указать на настоящую улицу — со столбиком с названием, как в каком-нибудь поселке. Все улицы носили названия по фамилиям австралийских генералов, а одна — начальника медицинской службы. А на огромном ипподроме с поблескивающими вдалеке у скакового круга перилами и кирпичной стеной, отмечающей периметр медицинского городка, располагался австралийский госпиталь общего профиля.
Когда Онора, Салли и Лео вышли на улицу генерала Бриджеса, из палатки поглазеть на них высыпали солдаты с забинтованными лицами и руками на перевязи. Это были англичане.
Жестом, перенятым у Кэррадайн, Онора помахала им свободной от чемодана рукой с непринужденностью помолвленной женщины. Наконец они нашли свою палатку. Войдя под брезентовый полог, они сразу почувствовали, что тут все совершенно иначе, не так, как на Лемносе. Кровати оказались лучше. У каждой собственный шкафчик для вещей. Предупредительные санитары внесли тяжелый багаж и подсказали, в какой из палаток находится столовая. В столовой их ждала каша и яблоки, а также приличное жаркое и свежий хлеб. Значит, теперь, решили они, им посчастливилось попасть в довольно сносную систему снабжения. Они прослушали стандартную лекцию о допустимых границах флирта. Им также следовало должным образом обращаться к старшей сестре, не в последнюю очередь потому, что в противном случает это шокировало бы британских добровольцев Красного Креста. Вскоре они заметили, что большинство их пациентов — это англичане, шотландцы, валлийцы и ирландцы.
После еды, передохнувшие, они двинулись прогулочным шагом в обратный путь по улицам госпиталя, отвечая на приветственные восклицания французов и британцев, типа: «Привет, красавицы!» и «Какие прелестные австралийки!».
Салли казалось, что они еще не совсем избавились от мыслей о Фрейд и о том, как глупо себя повели по отношению к ней. Что, однако, не помешало им озаботиться вопросом, топить ли печь в своей палатке. Онора сказала, что сейчас не холоднее, чем теплой зимней ночью дома. И они улеглись спать.
Проснулись они в этот весенний день поздно и мало-помалу выяснили, что вместимость этого города-госпиталя, расположившегося на ипподроме Руана, составляет две тысячи койко-мест, и это действительно койки, а не просто матрасы. Свидетельством хорошей организации служила и отлично укомплектованная аптека, препараты из которой выдавались строго по рецептам врачей, как в гражданской больнице. Чувствовалась подготовка к решающим весенним сражениям. Девушки уснули с ощущением, что французская кампания организована куда лучше, чем идущая с переменным успехом операция в Дарданеллах.
Утром в приемном отделении им сказали, куда привозят доставляемых в Руан солдат. Первые подъехавшие машины «Скорой помощи» были забиты ранеными немцами. Некоторых привезли по железнодорожной ветке, заканчивающейся прямо у ворот ипподрома. Других — каретами «Скорой помощи» и даже баржами, швартовавшимися у набережной реки. Салли поразилась, что тяжелораненых немцев несли на носилках, не просто укрыв одеялом, но и подложив еще одно под спину. При ранении бедра были наложены шины, а культи ампутированных конечностей защищал брезент. На многих солдатах противника оставались лишь лохмотья серой формы, а некоторые входили в госпитальные палатки на костылях. Другие уже носили халаты с надписью POW[20]. У многих сохранились смешные военные шлемы — с острой пикой у офицеров и без нее у солдат, а также фуражки с пуговкой цветов германского флага на околыше. В их вину не верилось. И все-таки Салли не могла удержаться и пристально вглядывалась в лица врагов, стараясь найти в них признаки отличий. Но в скором времени, по мере того, как она погружалась в медицинские процедуры, мытье и перевязку движущихся тел, ей пришлось оставить такие попытки. Плоть оставалась плотью.