С пирса им было видно, как судовой кран доставившего их через Ла-Манш парохода опускает на пристань большой черно-белый «Виттесс Фаэтон», облаченный в военную форму шофер, Карлинг, следил за разгрузкой, выкрикивая советы, которые никто не слушал, и английскому экипажу наверху, и французским грузчикам внизу. Негромко лязгнув, «Фаэтон» опустился на пристань. Карлинг открыл заднюю дверцу. Леди сели в машину и стали ждать, пока доставят багаж — внушительный дорожный кофр леди Тарлтон и более скромные по габаритам чемоданы Митчи и Наоми.
— Карлинг, — пояснила леди Тарлтон, — был денщиком Тарлтона в Дарданеллах. Тарлтон какое-то время был там бригадным генералом, но его отозвали. Теперь, когда сам Тарлтон выбыл из строя, поскольку его кавалерийские добровольческие полки были уничтожены, и в военном ведомстве решили, что ему следует отказаться от военной службы, Карлинг стал моим помощником и работником на все руки, как говорят австралийцы. Нет, помощником. Работник на все руки это вы, старшая сестра Митчи!
Наоми ломала голову, какая такая провинность лорда Тарлтона вынудила напрямик ему заявить, что от него больше не требуется водить кавалерийские добровольческие полки на дула пулеметов.
Багаж был уложен, и «Фаэтон» умчал их от громадной сортировочной станции и соседствующего с ней рыбного рынка. Женщины на улицах пригорода пекли блины на дровяных печах. Их обступили ожидающие своей порции солдаты и дети в сабо. Затем «Фаэтон», одолев подъем, оказался в настоящем городе, куда больше похожем на ту Францию, которую Наоми себе представляла. Высокие старинные здания в стиле, который, как она узнает позднее, принято называть «стилем эпохи Второй империи». Наоми заметила вывески «Angleterre» и «Anglais»[26], на улицах и магазинах. В остальном все выглядело отнюдь не по-английски. Расстояние всего в двадцать шесть миль, которое они одолели по воде, придало всему явно неанглийский вид. В Австралии можно проехать двадцать шесть миль, и ничего не изменится. Двести шестьдесят миль — и все вокруг будет то же самое. А тут паромная переправа разделяла два разных мира.
В отеле в стиле эпохи Второй империи под названием «Пари Гран» их багаж выгрузили под присмотром Карлинга, а в высоком сводчатом вестибюле «подали», как выразилась леди Тарлтон, утренний чай. Вестибюль был пронизан светом, льющимся из огромных окон, казалось, он существует в не имеющем отношения к войне мире и совершенно отдельно от того предприятия, организацией которого они заняты.
— Мисс Дьюренс, — проговорила леди Тарлтон, покачивая головой, словно чтобы получше ее разглядеть. — Расскажите о себе.
— Боюсь, мне не о чем рассказывать, леди Тарлтон, — сказала Наоми, не зная, что тут можно ответить. — Вы же знаете Австралию, леди Тарлтон. Всю жизнь прожила там, как все остальные.
Леди Тарлтон засмеялась, но не сухо, а искренне, ее смех был слишком дружелюбным, чтобы счесть его за покровительственный.
— Мне по душе искренность вашего ответа, — сказала она, левой рукой поправляя пряди своих каштановых волос, всегда казавшиеся единым целым.
Но тут вмешалась старшая медсестра Митчи:
— Мэм, мисс Дьюренс взяла на себя командование нашим плотом. Мне кажется, окажись на ее месте мужчина, я бы тут не сидела.
Наоми чувствовала, что не в силах внести коррективы в эту болтовню. Но леди Тарлтон тряхнула головой и указала на восток, словно линия фронта проходила прямо тут.
— Ну, мы успели насмотреться на то, что происходит, когда всем заправляют мужчины. Скажите, а правда, мисс Дьюренс, что вы проходили подготовку в бушленде?
— Два года в провинции, мэм. А потом в большом городе.
— Расскажите об акушерстве в провинции.
— Родильная горячка хорошо известна в округе Маклей, — сказала Наоми.
Она рассказала, как много свидетельств работы этой убийцы молодых матерей можно обнаружить на больничном кладбище. Бедняки в верховьях реки вынуждены полагаться на жену фермера с некоторым акушерским опытом, которая и принимала роды. Если что-то пошло не так, требуется минимум двое суток, чтобы добраться до долины. В город их доставляют уже в тяжелой горячке. Леди Тарлтон пристально посмотрела на Митчи.
— Видишь, Мэрион. Видишь! Будь у нас больше времени…