— Баде Думитру, а ведь ваш отряд, он… передвигается с места на место, да?
— Ну конечно, — не понимая, к чему она клонит, ответил Лаур.
— И меня, больную… вы станете возить с собой, и я вам мешать буду, обузой буду, да?
— Глупости, говоришь, — сердито, пожав плечами, сказал Лаур. — А когда кого-нибудь из наших ребят ранит…
Но Мариора не дала Думитру договорить. Не обращая внимания на боль, она приподнялась и стала горячо рассказывать о Вере, о Грекине Борчелой из Инешт, о том, что хорошо было бы, если бы товарищи помогли ей добраться до Грекины, — та, наверно, примет ее.
— Грекина Борчелой… Из Инешт? — живо спросил Лаур. — Постой, какая это? Ты говоришь, тетка Домники Негрян. Так ведь я ее знаю. Моя жена была ей родственница. — И уже серьезно, задумчиво Лаур добавил: — К ней тебя отправить можно…
Инешты почти вдвое меньше Малоуц. Противоположные склоны двух соседних холмов, на которых лежит село, сплошь покрыты зеленью. Смотреть издали — касы тонут в ней, лишь кое-где виднеется гребень серой камышовой крыши с глиняным петухом на ней или выглядывает маленькое квадратное окошко, обведенное синькой, или блеснет белизной угол касы… Сады, сады… Высокие, в рост человека, стебли цветущих мальв — красных, белых, желтых. Душистые кисти сирени, кое-где запоздалая цветень яблони или абрикоса, черешни, усыпанные зелеными, но уже крупными ягодами, нежные чашечки орехового цвета.
Главная улица в Инештах одним концом упирается в шоссе, другим вливается в разбитую колесами проселочную дорогу, что ведет в Малоуцы.
В средней части этой улицы белеет одноэтажный, но довольно большой дом примарии, обнесенный оградой из белого камня. Рядом прилепилась корчма, сейчас она закрыта, а через улицу, чуть наискосок, спрятался в саду многооконный дом нового примаря Будалы.
В первый год войны, что ни день, в Инештах — постой солдат. Ночами горят в касах опайцы, падают с насестов подстреленные куры, визжат под ножом свиньи, пустеют бочки с молодым вином. К утру перепившиеся фашисты валятся на лайцы, выругав молдаван за то, что они, «соломенные головы, даже кровати с периной не имеют».
Пробовали жаловаться. Пришла к примарю многодетная вдова Леонора Петрик: у нее увели корову. Но Будала прогнал Леонору: он за солдат не отвечает.
Похоронили дочь Грекины Борчелой, Лизу…
Однажды в селе остановился обоз с ранеными солдатами. Среди них было несколько больных. Всех разместили по касам. На другой день обоз уехал, а через две недели в Инештах стали вдруг болеть люди. По селу поползло зловещее слово «тиф».
Говорили, что фашисты приказали всех тифозных убивать; несколько дней люди с тревогой смотрели на дорогу, боялись каждого, кто появлялся в селе. Но потом по приказу примаря у въезда в село поставили столб, к нему прибили желтую дощечку, на которой большими черными буквами написали: «Tifus», — и установили карантин. С тех пор ни одна воинская часть не заходила в Инешты, тайком уехали из села корчмарь, учитель, священник. Окрестному населению под страхом расстрела было запрещено бывать в Инештах, а жителям Инешт выходить из села.
Каса Грекины Борчелой стояла на отшибе, возле самого леса. Дверью и окнами она смотрела на малоуцкую дорогу, а задняя часть ее обширного двора, в котором были два сарая, новый погреб и сусуяк[49], примыкала к оврагу, густо заросшему молодой акацией. Даже днем можно было пробраться к Грекине незаметно для посторонних глаз. Но Вера пришла ночью. Когда девушка сказала Грекине о Мариоре, та сначала рассердилась:
— Придумала! Мало твоя крестная горя приняла? Да об этой Мариоре, которая боярина убила, везде слыхали. А если примарь узнает?
Вера круто повернулась, шагнула к двери. Не то чтобы совсем хотела уйти от Грекины, а тоже рассердилась. Но крестная схватила ее за рукав.
— Куда ты? Пусть приходит, не пропадать же человеку.
Поэтому, когда через несколько дней к Грекине пришли договариваться о том же два молоденьких паренька из лесу, сказав, что они из партизанского отряда, она сразу согласилась.
К этому времени у Мариоры начала затягиваться рана, и она уже могла ходить.
А в отряде стали замечать, что Лаур болен. Очевидно, прав был Костя, утверждая, что Думитру нужно лететь на Большую землю. Маленький осколок, застряв где-то возле ребер, вызвал нагноение. Кроме того, сказались бессонные ночи, переутомление многих лет и напряжение последних месяцев. Лаур слег, но все-таки отказался совсем оставить отряд. Он сам попросил поместить его временно в Инештах, тоже у Грекины Борчелой. Оттуда легче поддерживать каждодневную связь с отрядом.