На песчаный холмик возле могилы, с которого только что сошел Андрей, медленно поднялся Шмель. Он поправил разметавшиеся на лбу черные волосы, подняв руку, крикнул:
— Друзья!
Тишина снова разлилась на площади. Мариора почувствовала, как замерла напиравшая на нее сзади толпа.
— Друзья! — Шмель оперся рукой о ствол акации, что росла рядом, перегнулся вперед, к людям. — Об этом много говорилось и писалось. Может быть, не стоит вспоминать лишний раз. Но я вспомню. Все знают, как жил наш брат, правобережный молдаванин, до сорокового года. Отчего так было? Земля наша маленькая, но богатая! С давних пор много было охотников до нее. У народа своих бед немало: бури, засухи, наводнения, болезни! А тут еще с одной стороны боярин с кулаком душат, лавочник и ростовщик, а с другой — королевский перчептор с жандармами. Всякому взятку надо. О честности только попы в церкви пели. А что было, когда фашисты пришли? Тут уж человек просто знать не мог, будет ли жив завтра.
Но разве убьешь народную душу? Она как виноградный росток: руби его, топчи, морозь — глядишь, а он листочками оброс и снова к солнышку тянется. Оттого и рождались на Молдавии такие замечательные люди, как Котовский, Лазо, Ткаченко[52]. Они несли нам правду, которую поднял на красном знамени великий Ленин! И Думитру Лаур по их дороге шел. Недаром Лаура фашисты боялись. Он всю жизнь боролся против угнетателей, чтобы мы с вами, товарищи, могли дышать полной грудью, могли радоваться этому солнцу, могли работать!
Минуту Шмель молчал, обводя людей горячим взглядом и, словно убедившись, что все думают так же, как и он, закончил, произнося слова громко и медленно:
— Еще в руках фашистов Кишинев. И сотни молдавских сел. Но мы клянемся: на нашей земле не будет фашистов! Нашу землю мы освободим! И отомстим за разрушенные города и села! Товарищи, отомстим за Думитру Лаура…
У изголовья Лаура, опустив обнаженную голову, стоял Владимир Иванович.
— Мариора, — шепотом сказал кто-то сзади.
Вздрогнув, Мариора оглянулась. Это была Иляна. Девушка больно сжала руку Мариоры. Милая черноглазая Иляна, она плакала, почему-то все время прикладывая платок к губам и не вытирая щек, по которым ручьями бежали слезы. Мариора кинулась ей на шею, спрятала лицо на ее плече и заплакала.
…Двое партизан пригладили небольшой песчаный холмик, и вот уже на нем стоит деревянная башенка, выкрашенная в красный цвет, с красной звездой на верхушке… Прибивают дощечку с надписью… Играет оркестр. Льется торжественная, скорбная мелодия. Редкие тяжелые удары барабана стучат в сердце, как шаги уходящего навсегда человека. Плачет труба…
Трижды четко прострочили автоматы…
Медленно пустела площадь. Мариора, Иляна и Костя подошли к могиле. Мариора держалась за Иляну и ничего не видела кругом — слезы застилали ей глаза. Вот перед ними памятник. Мариоре хотелось упасть, прижаться лицом к земле, которая обняла баде Думитру…
Подошел Андрей. Мариора не видела его, лишь почувствовала, что это он. Андрей встал между ней и Иляной, крепко взял их под руки. Стояли молча.
Наконец Мариора подняла голову. На площади уже открыли движение. Схлынул народ. Теперь Мариора увидела, что дома на площади тоже почти все разрушены; лишь кое-где сиротливо стоят изуродованные стены. Всюду валяется растерянное фашистами снаряжение: в аллее сквера, между акациями, застрял полуобгоревший тягач с прицепленным к нему сзади орудием, на углу площади, зацепившись крылом за уцелевшую стену разрушенного дома, неловко воткнулся в пожарище небольшой самолет с черными пауками на крыльях и на искореженном теле. Въехав на тротуар, так и застыл на нем танк с оторванной гусеницей. И рядом с этим танком, точно погибший с ним в единоборстве, накренившись, распахнув люки, стоял другой, с потускневшей, наверно от огня, красной звездой…
Поодаль, в маленькой уличке, возле уцелевших домов что-то делали люди в военном.
— Саперы. Начали разминировать, — сказал Андрей, заметив Мариорин взгляд.
Едко пахло гарью.
И вдруг где-то очень близко послышался грохот. Мариора вздрогнула, взглянула на Андрея. Тот и сам не понял, в чем дело, вопросительно посмотрел на Костю.
— Стена где-то рухнула, — успокаивающе сказал тот.
А по площади, по другую сторону сквера, все ехали и ехали машины, проходили советские пехотинцы, выглядывали санитары из машин с красными крестами: они пели и так же, как те на улице, улыбались, приветствовали жителей, которые провожали их радостными взглядами, забрасывали цветами.
52