— Мариора! Добрый день! — раздался сзади знакомый и в то же время странный голос — странный потому, что звучал он теперь как-то совсем по-другому. Мариора обернулась: на паре добрых коней, запряженных в новую каруцу, ехал Нирша Кучук.
— Домой? Садись! — предложил он.
Мариора подумала — садиться ли, потом решилась, вспрыгнула на каруцу. Лошади дернули, и она утонула в мягком душистом сене. Нирша настегивал лошадей. «Совсем другой стал», — думала девушка, всматриваясь в его сгорбившуюся за последнее время спину. Ведь прежде Нирше не то что самому заговорить или предложить подвезти, даже на поклон ответить не пришло бы в голову. А теперь другое дело. С недавнего времени Тома и Кучук работали в одной супряге. В один из своих приездов Владимир Иванович на общем собрании селян заговорил о приближающейся уборке.
— Теперь у каждого из вас есть свои посевы, — сказал он. — Скоро начнется страда. Ну, хорошо: дали мы нуждающимся, кому боярскую лошадь, кому волов примаря. Да ведь всем не хватило. Давайте подумаем, товарищи: не лучше ли сделать супряги? Дело знакомое: ведь два брата в одну каруцу своих лошадей впрягали. А мы сделаем так: один, допустим, даст пару волов или лошадь, другой — тоже лошадь, третий — повозку, а четвертого, у которого нет ни лошади, ни повозки, тоже приключим: ведь надо же и ему урожай с поля вывозить. Значит, каждая супряга будет сообща пользоваться своим тяглом.
Село после долгих споров и пересудов решило: верно, недаром говорится — с одного полена углей не нажжешь; пусть будут супряги.
Когда распределяли людей по супрягам, в одну попали соседи: Нирша Кучук, Тома Беженарь, получивший пока только корову и овец, Матвей, выбранный агроуполномоченным их десятидворки — он теперь имел лошадь, — и еще двое крестьян. Тома обрадовался: ведь у Нирши три хорошие лошади, две пары волов, — шутка ли, сообща пользоваться таким тяглом? Кучук не противился: он даже пригласил Тому и Матвея к себе на стаканчик вина; сказал им, что дружить рад. Но Мариоре Нирша был противен: уж очень пронырливы были его маленькие глазки, и ничего хорошего не обещала недобрая улыбка. Но отцу об этом не стоило и говорить, он ответил бы: «Ничего не понимаешь».
Сейчас Кучук некоторое время ехал молча, потом обернулся к Мариоре:
— С огорода? Как там у вас?
— Кончила. Завтра с отцом пшеницу нашу полоть начинаем, — улыбаясь, ответила девушка. Ей доставляло удовольствие произносить эти слова: «наша пшеница».
— Хорошая пшеница?
— Хороша.
— Да… Золотую вам дали землю. Помню, в прошлом году проезжал мимо, думал: купить бы у домнуле Тудореску. Да ведь он за все втридорога запрашивал.
Вдруг Кучук отвернулся, нахмурился. Мариора оглянулась — поняла, в чем дело: ехали у подножья холмов, по склонам которых, насколько хватал глаз, тянулись аккуратные рядки виноградников. Месяц назад изрядная часть их принадлежала Нирше, а теперь была отрезана у него. Ему по новому закону оставили десять гектаров вместо пятидесяти. На винограднике слышались голоса новых владельцев.
— Пусть их. Как-нибудь проживу, не умру, — сказал Кучук, заметив взгляд Мариоры.
В село Нирша поехал не мимо сельсовета, как обычно, а крайней узкой и кривой уличкой. Здесь, на низких, сырых участках, ютились бедняцкие касы.
— Случилось у них что-нибудь? — проговорил Кучук, из-под ладони посматривая на касу Ярели. Там собрался народ.
— Поедемте скорей, баде[30] Нирша! — встревоженно попросила Мариора.
У касы Ярели Кучук остановился.
— А я думал, беда какая… — сказал он, и в голосе его послышалось разочарование.
Семен заводил во двор корову. Рослая, ореховой масти, с белыми подпалинами на боках и белой звездой на лбу, она медленно шла, покачивая сильной круторогой головой.
Ее погоняла худая, замученная нуждой и работой жена Семена; за подол ее юбки держались двое маленьких мальчиков.
Сынишка и две дочки постарше убежали вперед.
Проходившие мимо люди останавливались, смотрели; улыбаясь, переговаривались.
Ворота отворила Вера; она вышла навстречу с самым младшим братишкой на руках. Девушка несколько раз обошла вокруг коровы, восхищенно оглядывая ее, потом стала расспрашивать мать. Увидев Мариору, она сунула братишку матери и подбежала к подруге.
— Корову наши купили! На ссуду, которую отец в банке получил… Ой, и корова! Отец говорит, по три ведра молока в день дает! Катинкой зовут. Мать от радости плачет… Да ты слезь, посмотри! Спешишь, что ли?