Об этом говорили, пока с улицы в клуб не вошел парень с кларнетом. Прямо в дверях он поднял кларнет, и клуб наполнился торопливой, веселой, стройной мелодией танца. Все переглянулись. Рассмеялись. Николай Штрибул подошел к Домнике, и первая пара гордо выплыла на середину. И тотчас заполнилась середина зала. Танцевали ла-цэсут. Пары сновали взад и вперед, обходя друг друга, подражая челноку в ткацком станке; переглядывались раскрасневшиеся в танце девушки, ухарски пристукивали каблуками парни, и в окна, обгоняя музыку, улетал киуит: «И-хи-хи-хи-и-и!»
Конечно, лучшей парой были Васыле с Иляной. Надо было видеть, как двигалась Иляна, то убыстряя, то замедляя движения, как плавно и красиво вел ее Васыле. Мариора засмотрелась на них и, сама того не замечая, спутала движение. Дионица поправил ее, она смутилась, потом закружилась и вдруг почувствовала, что легкая, радостная волна захватывает ее сердце…
Долго еще в клубе звучала музыка, далеко по улице слышался топот танцующих и летел ровный голос Васыле:
Веселый хор подхватывал быстро, в такт танцу:
Домой Мариору провожал Дионица. Ночь была безлунная, касы смутно белели в темноте. Дневная жара сменилась густым ночным теплом. Улицы давно спали, лишь собаки изредка тревожили уставшее за день село. Дионица крепко и нежно взял Мариору под руку. А она, сбиваясь от волнения, рассказывала ему про Кучука, про пшеницу, половина которой пропала, про странную покорность отца.
— Надо завтра же рассказать все Киру, — решительно сказал Дионица. — Завтра мы вместе к нему сходим, хорошо?
— Хорошо, — ответила Мариора. — Вот спасибо тебе! А то я одна все не наберусь храбрости. Понимаешь, я же не хочу против отца идти, но этот Кучук, словно пиявка, присосался…
Перед калиткой Дионица остановил девушку, повернул к себе за плечи.
— Знаешь, Мариора, сколько я думал о тебе эти дни? — сказал он, сжимая ее маленькие огрубевшие руки. — Я заходил к тебе, да ты все на поле. Я ведь скоро в город уеду, учиться. Мариора, ты будешь думать обо мне? Будешь?
— Буду, — тихо проговорила девушка.
Дионица благодарно сжал ее руки, потом бережно привлек к себе — хотел поцеловать. Но она вдруг засмеялась, ловким движением вывернулась у него из рук и юркнула в калитку.
— До свиданья! — крикнула она уже с крыльца и снова негромко засмеялась.
Дверь в дом была не заперта, видно отец ждал ее. Он услышал, как хлопнула дверь, сонно спросил из темноты:
— Где была?
— В клубе, — весело ответила Мариора. — Ты не бойся, татэ, я завтра все равно рано встану.
Отец промолчал.
— А я в комсомол хочу вступить, татэ, — снимая косынку, продолжала она.
— Что? — встревоженно отозвался отец. — А ну, зажги опаец.
И когда Мариора послушно засветила фитилек в плошке с маслом, она увидела сидящего на лежанке отца. На лице его не осталось и следа сна.
— Что? — снова спросил он. — В комсомол?
Мариора посмотрела на отца, ей стало досадно, и она, не ответив ему, взяла опаец и ушла в другую комнату.
Это была каса-маре, но у Беженарей, как и у всех бедняков, она использовалась как кладовая — тут хранились сушеные фрукты, стоял мешок с мукой, висели связки лука, красные, маслянисто блестевшие стручки перца.
Мариора поставила опаец на окно, села на лавку и задумалась. Дионица скоро уедет… Дионица… Ей казалось, что рука его, теплая и нежная, еще лежит на ее плече. Да что, в самом деле, ведь Дионица не навсегда уезжает. А будет ли он думать о ней? Вдруг в городе он встретит другую девушку — красивую, умную, грамотную? Это предположение встревожило Мариору. Первый раз в жизни она почувствовала себя не девочкой — девушкой. На окошке валялся осколок зеркала. Мариора взяла его, пододвинула опаец. На нее глянуло молодое грустное лицо. Черные с изломом брови над большими карими глазами в черных ресницах. Лицо смуглое, сквозь загар упрямо пробивается румянец.
Мариора положила зеркало обратно и уронила голову на подоконник.
Ну и что? Красивых много… Какой толк… Куда ей до Иляны, до Васыле, до Дионицы, когда она даже читать не умеет…
Дионица уезжал на следующий день. Марфа положила в десаги[31] калачи, яйца, брынзу, жареную курицу, трижды поцеловала сына, всплакнула — шутка ли, ведь на два месяца расстается! — и поехал Дионица в город, в школу. В той же школе, классом старше, стал учиться Васыле.