– Да, да, мадам, я немного голый, голый, excusez-moi!
– Вы голенький! – смеётся Матрёша, конечно, Матрёша, но такая очаровательная, такая изысканная, просто он никогда не видел её с этой стороны, она другая, она прелестна, иронична и умна, она огромна и величественна, как королева великого королевства, как императрица, хотя и осталась всё той же Матрёшкой.
– Доктор, отчего бы нам не выпить и не закусить по-русски?
– Avec plaisir, madame!
Гарин садится за стол, здесь всё роскошно, всё сверкает и манит яствами.
“Надо напиться на радостях сегодня!” – думает он и требует водки.
– Водки, конечно, водки! – смеётся она. – Какой же русский стол без водки?
Епишка во фраке наливает ему рюмку, но Гарин требовательно указует на бокал, и водка из громадного графина льётся в бокал. Гарин поднимает его и, восторженно шевеля пальцами ног под столом, вспоминая французские слова, тянется к Императрице:
– Votre Majesté, je bois… mmm… à votre charme![51] – Merci beaucoup!
Он выпивает бокал одним духом, ощущая всю прелесть холодной водки, и тут же требует снова наполнить бокал, и начинает куртуазный разговор с Императрицей, мешая русский, французский и немецкий, и они смеются, и она сверкает своими новыми глазами, у которых теперь невероятно привлекательный блеск, от которого замирает сердце Гарина и распахивается пространство их романа, страстной близости и великой дружбы, их тайных встреч в царском охотничьем домике в урочище заснеженных елей и непуганых оленей, где глухая ночь свято хранит нежные стоны и шёпот любовных признаний, где утро будит лучом зимнего солнца, заставляя разжать объятия и принять завтрак, сервированный старым и верным слугой, умеющим хранить тайны, и где ждут уже изящные санки для утренней прогулки, и серый в яблоках жеребец несёт по снежным просторам любовников, укрытых медвежьей полостью, и Гарин ловит взгляд любимой, отражающий северное небо, и отводит мех от желанных губ, но кто-то настойчиво и мерзко стучит, стучит по большому пальцу левой ноги, Гарин смотрит под стол, а там в полумраке ёж Порфишка долбит и долбит стальным молоточком, разбивая живой здоровый ноготь и скаля острые зубки, и Гарин отпихивает, пихает его правой ногой, но Порфишка ощетинивается иголками, и правой ноге становится больно, это иголки морского ежа, они же ядовиты, и Гарин просыпается.
Кто-то осторожно, но настойчиво стучал в дверь.
– Да! – хрипло выкрикнул Гарин, открыв глаза.
Дверь приотворилась, и со свечкой в руке вошёл всё тот же Порфишка.
– Господин доктор, барыне плохо, они просили вас прийти.
Порфишка был нормального размера.
Гарин приподнялся и сел в кровати. Сердце его тяжко билось.
– Чёрт… – пробормотал он и тяжело выдохнул.
Порфишка стоял с сонной оплывшей рожей, освещённой пламенем свечи.
– Что случилось? – спросил его Гарин, придя в себя.
– Плохо им.
– Что плохо? Что болит?
– Не могу знать.
Гарин с недовольством смотрел на унылую рожу Порфишки.
“Дубина…”
Он спустил с кровати свои ноги. И убедился, что они по-прежнему титановые. Пламя свечи играло на их гранях и округлостях.
– Жди за дверью.
Порфишка вышел. Гарин оделся в темноте, чертыхаясь. Нащупал пенсне на тумбочке, протёр на ощупь пододеяльником, надел на нос и вышел из комнаты. Порфишка молча двинулся по коридору. Гарин последовал за ним, вспомнил, как он во сне шёл за ежом-Порфишкой, и усмехнулся.
“Ежи ножи не точат…”
Когда они дошли до высокой двери Матрёшкиной спальни, Порфишка открыл эту дверь и поклонился доктору, приглашая войти. Гарин вошёл.
Матрёшка в ночной рубашке полулежала на своей огромной кровати, откинувшись на подушку. По углам кровати горели четыре толстенных свечи.
– Что случилось, сударыня? – неприветливо спросил Гарин.
Она молчала. Волосы её были распущены и лежали на обнажённых плечах. Гарин молча ждал. Она молчала, глядя на него своими маленькими глазками. Ему показалось, что они уже блестят.
– Вам плохо, сударыня?
Она откинула одеяло, встала и вдруг легко, одним движением скинула с себя сорочку. Та скользнула по её телу и упала к ногам. Она переступила через неё, подошла вплотную к доктору и опустилась перед ним на колени. Её огромная грудь закачалась возле его лица. Её длани бережно взяли Гарина за плечи.
– Простите меня, соврала я, – проговорила она.
Гарин молчал, оторопев.
– Не больна я, а здорова. Вы меня здоровой сделали, доктор. Простите, дуру, что разревелась тогда да вас смутила.
Гарин молча смотрел на её соски. В ореоле больших светло-коричневых кругов, они не были огромными, как всё у неё, и выглядели маленькими, почти обычными женскими сосками, что делало эту могучую грудь нежной и беззащитной.