– Можно. – Он выпустил дым в своём паровозном стиле.
Маша дотянулась до стола с кувшином самогона, наполнила две глиняных плошки. Выпили.
– Удивительно, что они даже ничего не слыхали про войну. – Маша поставила пустую плошку Гарину на живот.
– Они не знают.
– Счастливые! – рассмеялась Маша. – Нет, послушайте, Гарин, а ядерный взрыв?
– Здесь это был просто сильный гром. Да ещё утром. Не обратили внимания.
– А что же они… – начала было Маша, но вдруг в соседних клетях послышались голоса.
Туда вошли одновременно и сразу бурно приступили к делу. Слышно было абсолютно всё. В левой комнатке оказалась Ольга с каким-то парнем, тараторящим на непонятном языке. В правой страстно-виновато забормотал по-французски знакомый голос:
– Je t'en prie simplement, cheri, vas-y doucement, tout doucement[26]…
В левой сразу ритмично захрустел соломенный матрас.
– Боюсь, что большинство из наших уже стали сладкими анархистами, – произнёс Гарин с нарочито грозно-плаксивым выражением лица.
Маша засмеялась в его плечо.
– Плесните-ка, Маша, ещё, – попросил он шёпотом.
Маша исполнила. Они выпили.
Она прижалась, зашептала в ухо:
– Вы мне хотели рассказать про метель.
– Как я ехал в Долгое?
– Да.
– Там особенно нечего рассказывать. Я не доехал, никого не привил. Ноги потерял. Зато стал другим человеком.
– Совсем другим?
– Другим.
– А каким были раньше?
– Серым колпаком.
– Не верю.
– Я сам не верю, что был серым колпаком, – всё так же грозно-плаксиво пробасил он.
Новый приступ хохота овладел Машей. Она смеялась, зажимая рот. Отсмеявшись, повалилась на спину:
– Слушайте… я так опьянела… тысячу лет не пила самогона… серый колпак… почему это плохо? Это красиво… и чисто…
В левой клети на фоне ритмичного хруста соломы раздался звучный шлепок:
– Куда ты летишь, дурачочек мой? Я же сказала: слоу энд дип, слоу энд дип…
В правой тоже захрустел матрас:
– O mon fou, mon frénétique![27]
– Маша, мы между Рязанью и Парижем.
Маша молчала. Гарин глянул: она спала на спине, приоткрыв губы, лишившиеся постоянного презрительного выражения. Гарин накрыл её простыней.
Закрыл глаза.
– Слоу энд дип, слоу энд дип…
– Encore, encore! Plus fort![28]
Гарин открыл глаза.
– Не дадут заснуть… – пробормотал он.
Вспомнил. Дотянулся до своей одежды, нашарил смартик, включил:
Просыпание, просыпание в очаровательном и беспомощном переплетении опустошённых тел, нежные нежные столкновения губ и рук, вопросы ещё закрытых глаз тёмно-синих к закрытым оливково-чайным глазам, вопросы, вопросы без ответа, узнавание, узнавание нового с каждым поворотом любимого лица лица, с каждым кивком, кивком любимой головы головы, с каждым шевелением безбрежных пальцев мужских рук и прикосновением достоверно нежных нежных пальцев женских ног ног.
Открыв глаза окончательно, Джонни увидел. Он произнёс имя той, что изгибалась коралловой изящерицей на добродушной советской простыне рядом с ним:
– Ляля.
Её веки дрогнули дрогнули, словно пир потомственных рабов рабов, обречённых одним взглядом беспощадного владыки на неминуемую казнь казнь. И казнь ожидалась мучительная – с разрыванием дрожащих тел тел и сдиранием дымящихся кож кож.
Она увидела Джонни впервые рядом рядом и утром утром, зная, что он Джонни Уранофф, но, с другой, страшной в своей невероятности стороны, это был уже вовсе не Джонни Уранофф, а Сверх Джонни Уранофф, собранный из плоских плотских листов желаний желаний и снов снов, высушенных на каменных досках Судьбы и Вечности под солнцем мучительной и белой страсти страсти. Ляля понимала это слишком грозно, слишком ответственно, но с другой страшной стороны и слишком бесповоротно, и воинственно свежо свежо, и трогательно самозабвенно.
– Джонни, – произнесла она его страшно прекрасное имя, как мраморное яблоко.
– Я буду поить тебя собой, – выдохнул Джонни солнечную пыль своих ярких и нежных попечений.
– А я буду кормить тебя собой, – сказала она в его глаза глаза.
И ещё не покинув тёплого отчаянья сна сна, они принялись кормить и поить друг друга, кормить и поить вечной и бесконечной, влажной и ускользающей дельфиньей песней без слов слов, без снов, снов, разрушая громоздкие замки прошлых иллюзий и сотрясая сумрачные лабиринты обветшавших обид обид. Они уже не только пристально понимали друг друга, но и исчерпывающе обнимали.
Гарин захрапел.