Когда он сказал, что за год его чувства и намерения ничуть не изменились, она возразила:
– За год вы должны были стать мудрее, а значит, понять, что наши жребии выкованы в разных горнах, жизненные пути направлены в разные стороны. Разве сквайр и ее светлость одобрили бы ваше здесь появление?
Мэри, пока произносила столь благоразумные речи, чувствовала, насколько они плоские, затхлые и бесполезные, и более того: понимала, что слова неправдивы и не идут от сердца, что Фрэнк не заслужил скучной отповеди, а потому стыдилась себя.
– Надеюсь, отец одобрит, – ответил Фрэнк. – А осуждение со стороны матушки – несчастье, с которым придется мириться. Но в данном случае я не стану спрашивать мнения родителей: вопрос слишком важен лично для меня. Мэри, если искренне скажешь, что не хочешь или не можешь ответить на мою любовь, тотчас уеду – не только отсюда, но из Грешемсбери тоже. Мое присутствие не отлучит тебя от всего, что дорого. Если можешь честно признаться, что я для тебя – ничто, пустое место, то попрошу матушку успокоиться и отправлюсь куда-нибудь подальше, где легче пережить удар.
Глядя на ослиные уши, бедный парень так далеко зашел в своем отчаянии, без тени надежды в душе и в голосе, и так далеко увлек за собой Мэри, что в ее сердце тоже не осталось ни капли надежды. Здесь он на миг умолк, а потом заглянул ей в лицо и произнес:
– Но…
Одно короткое слово включило в себя все. Так он поступит, если Мэри ответит, что равнодушна к нему, но если не сможет заставить себя произнести безжалостный приговор, тогда Фрэнк пойдет против отца и матери, найдет силы твердо стоять на своем, не испугается никаких трудностей в уверенности, что сможет все преодолеть. На плечи возлюбленной легло весомое бремя ответственности! Оставалось лишь солгать, что Фрэнк Грешем ей безразличен, и все.
Если бы от этих слов зависела «вся кровь Хауэрдов», то даже тогда Мэри Торн не смогла бы заставить себя произнести столь низкую ложь. Безразличен, когда он идет рядом, положив ладонь на шею осла, и так искренне, так честно говорит о своей любви! Разве он не бог, спустившийся с небес, чтобы сделать ее счастливой? Разве солнце не освещает голову нимбом, чтобы он сиял подобно ангелу? Безразличен! Да если бы ей была доступна неподдельная правда, она провозгласила бы свое отношение в выражениях, которые поразили бы любимого! А так казалось проще смолчать. Чтобы сдержать рыдания, Мэри кусала губы. Упорно, но напрасно пыталась унять дрожь в руках и ногах. Она покачивалась на ослике, словно утратив равновесие, и была готова многое отдать, чтобы встать на ноги на твердой земле.
Si la jeunesse savait…[3] Сколько мудрости заключает в себе эта лукавая французская поговорка! Знай Фрэнк больше о женском уме, будь ему сорок два года вместо двадцати двух, он тотчас уверился бы в своей победе и понял, что молчание Мэри говорит все, что он мечтает услышать. Вот только, к огромному сожалению, в сорок два года вместо двадцати двух он ни за что не рискнул бы акрами Грешемсбери ради улыбки Мэри Торн.
– Если не можешь сказать хоть что-то обнадеживающее, я тотчас удалюсь, – в отчаянии заключил Фрэнк. – Я сказал то, что хотел. Леди Скатчерд я предупредил, что к обеду не останусь.
– Не думала, что вы так спешите, – прошептала Мэри.
Внезапно Фрэнк остановился и, натянув повод, заставил остановиться ослика. Послушное животное тут же исполнило команду и с готовностью застыло в неподвижности.
– Мэри, Мэри! – воскликнул Фрэнк, обняв ее колени и спрятав лицо в складках платья. – Мэри, ты всегда была честна, так останься же такой и сейчас. Люблю тебя всем сердцем. Скажи: выйдешь за меня замуж?
И все же Мэри не произнесла ни слова, хоть губы больше и не кусала: этот способ борьбы со слезами уже не помогал. Теперь все усилия сосредоточились на том, чтобы слезы не текли прямо в лицо возлюбленному. Она молчала, потому что не могла ни отослать его прочь, ни поощрить: могла только сидеть, плакать, дрожать и мечтать о том, чтобы спуститься на землю. Фрэнку же, напротив, ослик очень нравился. Он позволил оказаться ближе к объятию, чем получилось бы, если бы оба стояли. Сам же осел выглядел спокойным и вполне довольным всем, что происходило за его ушами.