— Тебе повезло, сказал ему Брайан. — Твоя мать — исключение. А вот мой родитель — правило. Все его недостатки к старости усиливались. Он превратился в отвратительного болтливого параноика. Вбив себе в голову, что его все время пытаются надуть, он последние пять лет своей жизни только и делал, что рычал на мою мать. Рычал, представляешь? Он и раньше-то не лучился обаянием, но… то, как он вел себя под конец, изгадило все добрые воспоминания, какие у меня о нем оставались. («Каждое утро я вижу в зеркале, что со вчерашнего дня стал еще немножко больше смахивать на него, — добавляет он про себя. — Меня от этого жуть берет».)
Тяжелый купол молчания опять навис над столом, меж тем как сотрапезники мысленно наносили визиты своим дорогим и не столь дорогим усопшим.
— Это мне напоминает Толстого, — сказал Хэл.
— А мне — мою мать, — отозвался Арон.
— Ваша мать была такой? — спросила Рэйчел.
— Она и есть такая.
— Как это? — Хлоя не скрывает недоверия. — Ваша мать все еще жива?
— Гм, да! — вздыхает Арон. — Когда я родился, ей было всего семнадцать, а в ваши годы она уже была матерью четверых детей! Сейчас ей сто два года, и, к несчастью, не похоже, что это скоро кончится. Живет она в Иерусалиме. Причем дома, а не в доме. В приют переселиться отказывается. Четыре человека трудятся не покладая рук, чтобы поддерживать ее, так сказать, в рабочем состоянии: кухарка, уборщица, сиделка и секретарша. Но, коль скоро она не сидит без гроша, все это может продолжаться.
— Боже мой! — изумляется Бет. — Вы хоть навещаете ее иногда?
— Я не видел ее двадцать лет, — усмехается Арон. — Зато мы раз в неделю спорим по телефону.
— О чем? — недоумевает Дерек.
— Само собой, о политике. — Арон сохраняет невозмутимость. — К счастью, я стал туг на ухо, поэтому ее суждения раздражают меня меньше, чем раньше. (Мадам Жаботинская уехала из Претории в Иерусалим после кончины своего мужа, прихватив с собой весьма значительную прибыль его часового завода. С тех пор она тратила едва ли не все свое время и деньги на разжигание израильского экспансионизма, на поддержку самых реакционных партий страны, на военную оккупацию Палестины, на всю эту безысходную хуцпу[35]. Арон добрую тысячу раз спорил с ней по поводу ее трат, но в бесконечных трансатлантических дискуссиях ни одному не удалось хотя бы на йоту поколебать мнения другого). Нет, она еще довольно резва. Не дружок скончался в прошлом году, но, по-видимому, это ее не сломило.
— Ее… дружок? — не поверил ушам Дерек.
— Да. От инфаркта.
— А ему было сколько лет? — не выдержала Рэйчел.
— Да что-то около шестидесяти. Он годился ей во внуки, но мою мать никогда не заботило, «что люди скажут».
— По-моему, это восхитительно, — заметила Бет.
— Ах, так? — обронил Арон.
— Ну еще бы! Вечно только и слышишь о пожилых мужчинах, которые крутят с молоденькими женщинами, но чтобы наоборот — никогда.
— В самом деле. — Арон кивнул. — Когда она стала появляться в обществе этого человека, я сказал себе, что все отлично, почему бы и нет? По крайней мере, ей не придется заботиться о контрацептивах.
— Вы хотите сказать, что они?.. — пролепетала Рэйчел.
— Сказать по правде, я ничего об этом не знаю. Предпочел не задаваться такими вопросами.
— У моей мамы в прошлом месяце тоже случился инфаркт, — подает голос Патриция, до того долго молчавшая. — Она не способна расслабиться. Ее потрясает любое событие из жизни своих детей и внуков, она из всего делает психодраму. Годами страдала гипертонией, но инфаркт, это уже… Меня это пугает.