— Поддержи его, папа…
— Слышите, я не позволяю…
— Ну! Поддержи ноги. Ради бога, осторожно…
Генерал поддерживает нош Романова, помогает нести его и говорит:
— Черт знает что! Я не разрешаю, слышите, не разрешаю… Это мой дом, в конце концов…
Раненого вносят в кабинет генерала.
Все так же ослепительно бьет луч прожектора. Голова Софьи опущена. Глаза закрыты — она потеряла сознание.
— Воду, воду, — слышен за кадром голос следователя, — давайте воду.
Ударяет мощная струя воды. Сознание возвращается. Судорога боли пробегает по лицу.
Г о л о с С о ф ь и (шепот). Еще нет… боже мой… еще не все…
Снова бессильно опускается голова, и снова ударяет вода.
Негромко зазвучала гитара, потом вступает мужской голос:
Кабинет генерала. Вечер. Задернуты шторы. В кресле Владлен Романов. Он в полосатых пижамных штанах и в генеральском кителе, наброшенном на плечи. Левое плечо перевязано. Владлен перебирает струны гитары, тихо напевает.
Софья сидит за столом отца. Слушает, подперев лицо руками. Зайчик у нее на коленях.
— Не надоело? — перебивает песню Владлен.
Софья отрицательно качает головой.
— У нас ее каждый знает. Мне кажется просто невероятным, что кто-то может ее не знать…
— На круг? — удивленно спрашивает Софья.
— То есть танцевали…
Пауза. Владлен молча перебирает струны.
— Нет, плохо еще слушаются…
Он сгибает и разгибает пальцы.
— Знаете, Владик, — говорит Софья, — у меня совершенно реальное ощущение, что эти дни я была дома, в России, вместе с вами. Мне кажется, я могла бы даже нарисовать все места, где мы были. Воробьевы горы и громадный зал Политехнического музея с таким крутым, крутым амфитеатром, и Красную площадь, и улицу Горького, и ваш дом у зоопарка, на Конюшковской…
— …двадцать восемь…
— …квартира четырнадцать, верно? А телефон? Какой у вас номер?
— У нас телефон коммунальный. Общий для всех жильцов квартиры. У нас три семьи живут. Телефон дэ два двадцать пять сорок пять.
— Легкий номер. Надо запомнить. А то как я позвоню вам, когда приеду? Алло! Это дэ два двадцать пять сорок пять?
— Да, вам кого?
— Владика попросите, пожалуйста, Владлена.
— Владлен у телефона. Кто говорит?
— Владик, это я, Соня.
— Какая Соня? Не помню.
— Это я, Владик, Соня, парижская Соня… Вот я приехала. Неужели забыли? Такая толстая, неуклюжая дама…
— А… с большой бородавкой на носу?
— Да, да, совершенно правильно.
— Гм… бородавку помню, а вас не помню.
— Владик, неужели вы все забыли?
— Гражданка, зачем вы пристаете к постороннему мужчине? Я занят. И не общаюсь с иностранками.
Владлен как бы кладет трубку на рычаг.
Они смеются.
— Господи, какое все-таки счастье, что удался побег, — говорит Софья.
— Что бы вам еще сыграть? — Он берет несколько аккордов.
— Нет, Владик, лучше расскажите, почему вы попали в тюрьму — ведь немцы должны были держать вас в концлагере?
— Я там и был, но оттуда угодил в тюрьму.
— За что?
— Да так, одна история… Честно говоря, не очень аппетитная.
— Расскажите.
— Правда, это неинтересно.
— Но я прошу.
— Видите ли, у нас в лагере появились два типа. Русские. Вербуют к Власову. Обещают золотые горы. Люди умирающие, иной не встает уже, а не идут, не продаются… Сосед у меня, учитель из Сухиничей — глаза едва светятся, отходит человек… и так это буднично, просто говорит им: «Подлецы, повесим вас». И все. Не дышит. Ну, а кто послабее духом — не выдерживают, записываются. И вот мы с тремя москвичами принимаем решение. Заводим с этими вербовщиками разговор — то да се, какую выдают одежду, питание, какие вообще условия у Власова… И во время разговора заходим с ними за барак… В общем, мы их задушили. А что было делать? Задушили тихо, без шума. И все-таки дело открылось. Вот тогда-то нас в тюрьму.
— Как же вы оттуда бежали?
— Но вот это уж действительно неинтересная материя.
— Один бежали?
— Нет, с другом. С Суховым Александром, лейтенантом Суховым, Сашей… Меня схватил часовой, Саша на часового… Прикончили они его тут же…