— А вы? Это вас тогда приговорили к расстрелу?
— Да.
— Ну, и как же…
— Вывели сразу пятьдесят человек. Поставили у рва… Опомнился — живой. На мне тяжесть — трупы горой. Хочу выкарабкаться — невозможно. Ров глубокий. К счастью, его еще не засыпали…
— Как же вы выбрались?
— Да так, под утро вылез. В боку дырка, ползу как краб, рану рукой зажимаю… Да что я, в самом деле, разжалобить вас взялся?..
— Нет, нет, Владик, рассказывайте, пожалуйста, дальше. Я хочу все знать.
— Ну, что рассказывать… В общем, дела складывались довольно однообразно. Хватали, опять бегал, в вагоне пол разбирали. Из Бан Сен Жана мы удирали — есть такой лагерь смерти в Лотарингии. Двадцать человек нас бежало. Французы прятали, французские крестьяне. Мы спрашиваем — где у вас партизаны? Нашли. Так я стал комрад Вольдемар, О французах я совершенно изменил мнение. Раньше думал — что за нация? Гитлер проглотил их, как бутерброд. А тут… Каких я золотых ребят видел! Мы, славяне, среди них были, конечно, каплей в море. Всего трое нас, русских, в отряде. Но французы нас признали. Меня даже избрали командиром. И я этим очень гордился. Это была моя вторая выборная должность в жизни — я профоргом был на курсе. Ну, потом каратели — дальше вы все знаете…
Пауза, и снова переборы гитары.
— Владик, а когда вы не стриженый — какие у вас волосы?
— Сама неопределенность. Нечто среднее между шатеном и блондином.
— А как причесаны?
— Назад. Лицо кажется более интеллигентным. Заменяет недостаток образования. Я ведь в сорок первом только на второй курс ИФЛИ перешел.
— ИФЛИ? Что это? Ваш институт?
— Конечно. Мне кажется странным, что кто-нибудь может не знать названия нашего знаменитого ИФЛИ. Институт истории, философии, литературы. Почти все наши ушли добровольцами. Кто жив из них? Был у нас такой Павлик — вся Москва его «Бригантину» пела…
— А вы тоже писали стихи?
— Кто не грешил в юности?
— Прочтите что-нибудь свое. Не забыли?
— Не забыл, да стихи нестоящие.
— Пожалуйста.
— Ладно, только чур, не смеяться. Терпите, раз сами захотели.
Замолчал Владлен. Молчат они оба.
— Свинство, конечно, что я вас своими стихами терзаю. Я всегда презирал ребят, которые зачитывали людей своими виршами. А сам вот пал — не удержался.
— Когда вы эти стихи написали?
— Да давно… на фронте еще… Соня, вы думаете, они сегодня придут за мной?
— Да, безусловно. Там был один коммунист, член ЦК. Я все про вас им рассказала.
— А то у меня начинается воспаление совести. Отлежался тут у вас, а война идет.
— Вы бы поосторожней были.
— Я присягу принимал, я солдат. А вот кто вас тянул в самое пекло? Вообще странно, что в Сопротивление мог пойти человек из такой семьи. Знаете, иной раз слушаю вашего отца и думаю: вот бы показать его на наших политзанятиях, когда мы над Кратким курсом позевываем, — вот была бы иллюстрация… Или ваших гостей показать: «Господа, пожалуйте»… «Баронесса, вашу ручку»… Честное слово, мне иногда кажется, что я в театре, во МХАТе где-нибудь… Вот бы посмотрели наши студенты — умерли бы со смеха: Владик Романов в генеральском доме, у белоэмигрантов…
Помолчали, смотрят друг на друга.
— Вы действительно поедете в Москву, Соня?
— Как только кончится война. И навсегда.
— Твердо решили?
— Абсолютно. Ничто меня не удержит. Я хочу домой. Вы меня встретите?
— Ну, конечно. Это будет, наверное… на каком же… наверное, на Белорусском вокзале. Подойдет поезд… Знаете, иногда я думаю — не было бы войны… неужели я мог бы не знать, что вы есть на свете?.. Ничего не знал бы, не подозревал бы даже…
— Правда, жили на разных планетах. Владик, вы сделаете, о чем я попрошу?
— Конечно.
— Слово? И смеяться не будете?
— Слово. Не буду.
Софья снимает с себя и протягивает ему крестик на золотой цепочке.